ВІКІСТОРІНКА
Навигация:
Інформатика
Історія
Автоматизація
Адміністрування
Антропологія
Архітектура
Біологія
Будівництво
Бухгалтерія
Військова наука
Виробництво
Географія
Геологія
Господарство
Демографія
Екологія
Економіка
Електроніка
Енергетика
Журналістика
Кінематографія
Комп'ютеризація
Креслення
Кулінарія
Культура
Культура
Лінгвістика
Література
Лексикологія
Логіка
Маркетинг
Математика
Медицина
Менеджмент
Металургія
Метрологія
Мистецтво
Музика
Наукознавство
Освіта
Охорона Праці
Підприємництво
Педагогіка
Поліграфія
Право
Приладобудування
Програмування
Психологія
Радіозв'язок
Релігія
Риторика
Соціологія
Спорт
Стандартизація
Статистика
Технології
Торгівля
Транспорт
Фізіологія
Фізика
Філософія
Фінанси
Фармакологія


Глава III. ДЛЯ ЧЕГО Я УЧИЛСЯ МУЗЫКЕ

 

Я в корне не согласен с худруком. Во всём. Когда он, такой несчастный, убеждает нас, мечась по сцене: "Вкуснее надо, ребята! Вкуснее!" и дистрофическим своим дискантом показывает как этого добиться: "Пам-пам-пам, здесь делаем четвертную паузу и — пам-пам-пам...", я лишь скорблю над его убогостью. Во-первых, вместо зависающей над паузой "ля", нужно брать диссонирующую "си", и паузу держать три четверти — вот тогда будет вкусно. Пауза тогда сама зазвучит, подобно наивному вопросу моего трехлетнего сынишки, обратившему давеча внимание на луну: "Как так, папа?! Как так?!" — вопрошал он, тыча в небесный ультрамарин пальцем. А вот так. Три четверти должна быть пауза.

Но худрука не убедишь. Он — начальник. И оклад у него куда больше. Спорить с ним бесполезно, потому я и не спорю. Я послушно делаю мясо , чтобы поехать в Германию: "Пам-пам-пам, четвертная пауза, и — пум-пум-пум."

Вот с Семенычем в этом смысле проще. Семеныч — демократ широкий (он у нас бригады скорбящей меди голова). С ним и поспоришь, и попробуешь так и эдак, пока слезу вышибать не станет — оттого и музыка получается душевней. А с другой стороны, на меди в Германию не уедешь; Германии гопака давай на струнах! Вот я и даю: «Пум-пум-пум», Семеныча добрым словом поминая...

Бригада наша — семь человек. Окромя меня да Семеныча никто к филармонии отношения не имеет, хотя в прошлом многие прошли через её замызганные стены. Сам Семеныч — не музыкант вовсе. Осветитель преклонного стажа. Но музыку чувствует. Мы все музыку чувствуем, оркестр у нас знатный. По крайней мере, претензий от клиентов не имеем, обслуживаем добросовестно и строго согласно рангу. Знатного жмура непременно всемером отпеваем, заурядного — впятером, как правило. А уж если жмурик нищий совсем, да родственники просят слезно, тогда можем и бесплатно отдудеть, но втроем только. Благотворительность.

Обыкновенно клиентов Семеныч находит, ему за это процент специальный полагается. Но он, демократ широкий, и нас напрягает — клиентов искать. Этим самым специальным процентом материальную заинтересованность мотивирует: кто нашел, тот и бабки получает. Да только ленивые у нас почему-то все. Окромя Семеныча.

Как-то сидели, курили... Ждали, когда дудеть будет пора... Семеныч и говорит в сердцах:

— И на кой хер я этой музыке выучился! — потом ко мне оборачивается и так прямо и спрашивает: — Вот ты музыке зачем учился?

— А я и не учился вовсе, — говорю. — Ну, то есть, музыкальных заведений не кончал. Оно само как-то ко мне пришло. Попадется, скажем, инструмент какой в руки, так я пока из него полонез Огинского не вымучаю, не успокоюсь.

— Эт мне понятно, — говорит Семеныч, — Эт ты мне не объясняй. Зачем?!

— С гитары шестиструнной у меня началось, — вспоминаю. — Мне, мальцу, её как-то на день рождения предки подарили... Я вообще-то у них по малолетству своему недоразвитому скрипку клянчил... Они мне — гитару, стало быть... Говорят: "Это одни дебилы неполноценные скрипки пилят. Не мужское — говорят, — это дело — скрипки пилить (отец у меня военнослужащим был). Вот, — говорят — на тебе гитару. Романсы петь будешь."

— Насчет романсов, это они, конечно, прошиблись, — понимает меня Семеныч.

— Это теперь я до романсов дорос, — соглашаюсь, — А тогда!.. Звукосниматель — под струны, штекер — в магнитолу и... Давай реветь на весь дом да на всю улицу...

— Зачем?! — не унимается Семеныч.

— Ну как зачем... Ясное дело, чтоб внимание на себя обращать.

— Чье?!

— Девок, конечно, прежде всего...

А ведь так оно и было. Кто в любой компании эпицентр девичьего вожделения? Гитарист, разумеется. Он три аккорда возьмет, а уж поклонниц — дюжина по нему млеет. И голосить еще при этом надо как северный олень, чтоб мещане не сильно уюту своему радовались. Это по малолетству. А в зрелом возрасте романсы учить надо. И петь подобострастно. С дрожью в голосе: "Не уходи, побудь со мною. Мне страстью челюсти свело..." А лучше исполнять песни собственного сочинения. Тогда успех у слабого пола гарантирован. Только страдания неразделенной любви должны в текстах светиться и аккордов несколько замысловатых изобрести следует.

— Ну так зачем ты музыке учился, — пытает меня Семеныч. Я говорю как есть:

— Чтоб девок соблазнять.

— Ну и много соблазнил?

Соблазнял-то я много а вот соблазнил... Я пытаюсь припомнить и припоминаю, наконец:

— Гитарой одну соблазнил. Жена она мне теперь. Зато художеством соблазнил многих. Я портретировал в своё время с натуры масляной живописью...

 

Глава IV. Я ПИШУ РОМАН

 

Мы сидим в кабинете администратора: я и Ромка, барабанщик. Курим. Телефон, который я набираю вот уже в который раз, снова оказывается занят. Ромка юн и глуп, ветер у него бушует в голове. В телефонной трубке слышно.

— А ты кому сейчас звонишь? — любопытствует.

Я и сам ещё не знаю, кому звоню. В руках у меня бумаженция с неказистыми цифрами, полученная от вахтера с равнодушным комментарием «Мадам какая-то»... Номер мне незнаком. Но у меня есть все основания торжествовать начало моей предпринимательской карьеры: буквально накануне я давал в газету объявление на телефон вахты...

— Кому звонишь? Слышь, ты? — интересно Ромке.

— Мадамке одной, — интригую корешка .

У того блестят глаза:

— Слушай, а позвони ты этой, как ее, Наталье. Помнишь? Что к тебе приходила? Рыжая такая. Мне так она понравилась... Позвони, познакомь, а?

Я не реагируя кручу телефонный диск. И тут Ромка начинает кричать:

— Познакомь, слышь? Ну познакомь!!! Чё, жалко? Да?!

— Не знаю, о ком ты говоришь.

— Ну помнишь, к тебе в филармонию приходила? Платье у нее еще такое

было...

— Рыжая?

— Ну как рыжая... Темненькая такая. Брюнетка.

— А зовут Натальей?

— Ну я не помню, как ее зовут. Может и не Натальей. Откуда мне знать, она же к тебе приходила... Туфелька у нее еще поломалась.

— А! Так то была моя жена.

— Жена?! — Ромка огорчается, — А чего это я думал, что у тебя нет жены?

— А я хрен тебя знает, чего ты так думал.

Я снова кручу телефонный диск. Ромка молчит, осмысливает. Наконец, подытоживает:

— Ну тогда не знакомь.

— Почему же, — говорю, — при случае познакомлю.

— Слушай, — вспыхивает Ромка, — А с Люськой у тебя что?

— Ты Скрипочку имеешь в виду? Ничего.

— Но ты же с ней всё время...

— Нам домой по пути.

— А...

Я прекращаю попытки дозвониться и, устроившись поудобней, излагаю Ромику сугубо личные вещи; никому другому я этого говорить бы не стал.

— Дело в следующем, мой юный друг. Дело в том, что я пишу роман. Чего глаза вылупил? Слова такого не слыхивал, что ли? Роман. А тут Люська до меня домогается, спасу от нее нет никакого. Ну как домогается. Чуйственно. Я же — человек семейный, а семьянин — прекрасный; об этом я еще в первой главе писал. Понятно, что до Люськи мне нету никакого дела. А она домогается. А у меня как раз сюжет романа такой оборот имеет, и строится мой роман на почтовой переписке — так мною изначально было задумано. Он пишет письма ей, а она — ему. Сначала он письмами своими разжигает в ней страсть, а потом не может от нее избавиться. Но она не знает кто он такой, у нее на этот счет свои иллюзии имеются. А на самом деле потом окажется, что он — старец седовласый и это он от старческого маразма почтовую переписку с юной моей героиней затеял. Ну и другие там всякие мотивы... — Я снова беру в руки телефонную трубку. — Так я однажды подумал: а чего мне изобретать эту переписку! Запрягу-ка я в это дело Люську, раз уж она сохнет по мне! Проиграю-ка я сюжет моего романа в жизни, да и посмотрю, что из этого получится! Так что Люська у меня — кролик подопытный. Принимает она все за чистую монету... Видимо, рано или поздно мне придется за это еще поплатиться... Але! — это я уже в телефонную трубку закричал, — Да... Да... Я... Дырки... И в кирпиче и в бетоне... Простите, как?.. Людмила Михайловна? Понял Вас, Людмила Михайловна... Конечно-конечно!.. Обязательно приду. Все дырочки проковыряем. Все, до единой, говорю, и любого диаметра!..

 

Глава V. СКРИПОЧКА

 

Мы идем молча по парковой аллее — я и Скрипочка. Осень.

— Знаешь, — нарушает молчание Скрипочка, — надувные зонтики — это, конечно, здорово. Жаль, что у меня никогда не будет надувного зонтика.

— Будет! — горячо уверяю я спутницу и тотчас начинаю плести новые аргументы в пользу своей идеи: — Это архиудобно: скомкал и в карман положил. Ты же понимаешь, что надувать нужно не весь зонтик, а только ребрышки с палец толщиной; а между ними — перепонки! — Понимаю, — вздыхает Скрипочка.

— Да и надувать-то не надо! — И без того кругом сплошное надувательство.

— Совершенно справедливо замечено. Груша. Резиновая груша.

— Что — груша?

— Со сжатым воздухом. Сообщающиеся упругие сосуды. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Зонтик комкаешь — воздух в грушу закачивается. В баллончик такой, он же и ручка одновременно. Отпустил — воздух под давлением в рёбрышки устремляется — и держи себе за эту ручку зонтик над головой. Представляешь, как здорово! Такой зонтик куда легче и надежнее обычного, и без всяких этих железяк сопливых. Эх! При нынешних-то технологиях и материалах!.. Да на одной такой идее предприимчивый человек мог бы целое состояние сколотить! И ведь кто-нибудь сколотит!

— Но не ты?

— Я не предприимчивый человек. Хотя... кой-какой бизнес затеял, вроде бы.

— Очень любопытно. Это секрет?

— Дырки.

— Дырки?

— Ну да, дырки. В стенах. Перфоратор у меня...

Скрипочка заходит вперед, тормозя меня за локоть и преграждая дорогу. Ее взгляд снизу вверх. Чего она хочет? Я не выдерживаю пытки, ищу глазами часы на руке, стрелки на часах, царапинки на стрелках. Время в мозгу не фиксируется.

— У тебя чернила на щеке. — говорит она мне и, едва я начинаю тереть щеку, произносит с облегчением: — Какой ты глупый! — и добавляет беззаботно, — Давай умрём.

Я замираю. По сюжету моего романа, героиня в конце концов погибает, изведенная душемучителем-старцем... — Нет!..— спохватываюсь я и тотчас пересаживаюсь на другого коня, — Ты опять ничего не поняла. Согласно моей гипотезе, самоубийство — это что-то вроде преждевременных родов в вышестоящем мироздании. Скорее даже аборт. Плод души в этом случае вероятней всего окажется нежизнеспособен, а тот мир много просторнее и сложнее нашего, земного; подобно тому, как наш мир много шире материнской утробы... Так что рождаться... то есть, умирать, можно лишь услыхав зов ангелов, вот в чём дело. Как люди перед смертью могут слышать зов ангелов? Да точно так же, как эмбрион в утробе матери — это научно доказано — слышит и различает голоса своих родителей — непостижимые для него голоса неведомого ему внешнего мира. И смотри, как интересно получается: пока ты эмбрион, тебе вроде как и хорошо, да только мирок твой весь размером с вещмешок; но вот ты появляешься на свет и перед тобой открываются все прелести трехмерного пространства. Точно так же и то, что мы называем душой, родившись из нашего тела получает новые, неведомые ей свободы...

— Тс-с, — приставляет Скрипочка палец к моим губам, — Я слышу зов ангелов.

Я впервые глажу её шелковистые русые волосы.

— Это журавли, — говорю и ничего не понимаю.

Нет. Я не должен ничего понимать. Я опускаюсь на устланный ржавой листвой бордюр и чешу себе бороду. Потом поднимаю глаза и долго рассматриваю потертый футляр вечно плачущего инструмента, любовно объятый худенькими некрасивыми ручками. Я панически боюсь оказаться на месте этого футляра.

— Зачем ты все время таскаешь скрипку с собой? — спрашиваю, — Оставляла бы в филармонии.

— Я занимаюсь дома.

— Ты ж не школьница... Да и я... Не мальчик...

Теперь я смотрю в курлычащее небо и одно облако удивительным образом напоминает мне Карла Маркса. Я запрещаю себе все сердечные муки, протягиваю ладонь и требую:

— Ладно. Давай что написала.

Скрипочка вкладывает в мою ладонь сложенный вчетверо лист, разворачивается на каблучке и, не прощаясь, уходит. Я долго смотрю ей вслед. Потом разворачиваю лист, читаю:

 

Ты не слышишь меня. Я напрасно кричу.

Я уже ничего-ничего не хочу.

Просто быть мне распятой опять на ветру.

Просто осенью этой я снова умру.

 

Я умру, что бы ты облегченно вздохнул,

Чтобы крылья расправил и вдаль полетел,

Чтобы сверху на грешную землю взглянул

Согласись, ты ведь этого, милый, хотел?

 

Я умру. Только ты все равно не взлетишь.

Потому что цепями прикован к земле...

Разрываю я криком отчаянья тишь:

Ну услышь меня милый! Молю я: Услышь!

 

Мой взгляд несется вдоль опустевшей аллеи, увлекая за собой падшие листья — и уже не находит крошечной фигурки с футляром в руках. Но я совершенно отчетливо слышу плачущую скрипку.

 

© 2013 wikipage.com.ua - Дякуємо за посилання на wikipage.com.ua | Контакти