ВІКІСТОРІНКА
Навигация:
Інформатика
Історія
Автоматизація
Адміністрування
Антропологія
Архітектура
Біологія
Будівництво
Бухгалтерія
Військова наука
Виробництво
Географія
Геологія
Господарство
Демографія
Екологія
Економіка
Електроніка
Енергетика
Журналістика
Кінематографія
Комп'ютеризація
Креслення
Кулінарія
Культура
Культура
Лінгвістика
Література
Лексикологія
Логіка
Маркетинг
Математика
Медицина
Менеджмент
Металургія
Метрологія
Мистецтво
Музика
Наукознавство
Освіта
Охорона Праці
Підприємництво
Педагогіка
Поліграфія
Право
Приладобудування
Програмування
Психологія
Радіозв'язок
Релігія
Риторика
Соціологія
Спорт
Стандартизація
Статистика
Технології
Торгівля
Транспорт
Фізіологія
Фізика
Філософія
Фінанси
Фармакологія


Глава XXII. ОНА МНЕ ИЗМЕНЯЛА

 

Люблю жестокий бодун . Похмелье, то есть. Оно — словно рождение заново, словно возвращение из небытия. Вибрирует нутро и жизнь висит на волоске, но душа обнажена, ей доступен космос. В таком состоянии хорошо писать стихи — садись и записывай всё, что лезет в голову. Нет никакой надобности напрягать мозги в поисках рифмы — она сама снисходит, как божья благодать. За это я и люблю абстинентный синдром ...

Но что за мемориал трепетно-бугристый в поле моего зрения! Что за ощущение разверзшейся вокруг бездны! И — предчувствие неизбежного в неё падения... Необъятный упругий сосок выскакивает из рук и я уже скольжу вниз по покатому склону женской груди прямо в эту бездну окаянную... "Ну, иди сюда, зеленоглазый," — голос слышу. Ангельский. Но почему — в пропасть?! И почему — зеленоглазый?..

Я вскакиваю, словно ужаленный; натыкаюсь зрением на штыки солнечных лучей. Окно комнаты выходит на запад — солнце плавится у горизонта — стало быть, вечер? Я не узнаю комнату, в которой нахожусь — идеальный порядок! И разве может быть сейчас вечер? — а где звонкие детские голоса?! Где жизнь?!.. И чья была грудь? У моей любимой, вроде как, поскромнее будет... Да и аромат не тот...

...Я хожу по комнатам — непривычно прибранным и чистым — словно по музейным покоям. "Здесь жил и творил величайший гений современности!" — гласит издевкой надпись, сделанная мелом прямо под табличкой "В МИРЕ ПРЕКРАСНОГО". На обеденном столе записка: "...борщ на балконе в голубой кастрюле, салат обязательно заправляй сметаной или растительным маслом..." Неужели она мне вчера изменяла? — мучаюсь я. А иначе, не чувствуя своей вины, зачем бы она наводила такой шмон в квартире? И жрачки наготовила две кастрюли... Когда ж это она успела? "...деньги в заварочном чайничке. Экономь, пожалуйста. Я с собой взяла только на дорогу..." Смешная... Зачем птице деньги! Я и не притронусь к этому чайничку. Разве что сигарет куплю самых дешевеньких... "...От мамы я буду возвращаться с тяжелыми сумками, обязательно встреть меня..." Встречу, моя девочка. Конечно, встречу. "...В твоем распоряжении — неделя и два дня. Твори! Целую по периметру.

Любимая."

— Она мне изменяла, — произношу вслух с тяжким вздохом, абсолютно уверенный, что это не так. — Из-ме-ня-ла, — повторяю, убедительно-несчастный и такой одинокий. Но нет. Мною не будет руководить пошлая жажда сатисфакции. Даже если бы и в самом деле она мне изменила — это её личное горе. Я выше этого. Я немедленно сяду за работу над романом. Неделя дней в моем распоряжении! Неделя дней — без звонких детских голосов, без её "помой, пожалуйста, ванну" и "вынеси ведро"... И не дней — суток!..

Спасибо тебе, любимая! Счастье ты моё! Видит Бог — я воздам тебе должное, о, великодушная моя женщина! О, несравненная!

Я любуюсь её фотографией, которую она специально выставила на видное место и... плачу. Деньги в чайничке заварочном она оставила, только на дорогу взяла... Бедненькая моя. Я целую фотографию и шепчу уму непостижимые сантименты... А после того, как в дверь позвонили, я еще долго утираю ладонью слезоточивые мои глаза...

 

Глава XXIII. …А Я НЕ СМОГ

 

Ко мне в дом на изрядном подпитии вваливается чуть не вся ресторанная братия.

— Праздник должен продолжаться, — настаивает воскресший из мертвых Костя, прямо через порог протягивая мне граненый. Выпиваю без всяких эмоций. Созерцаю протекание мимо меня гостей в моё жилище. А они все ещё выходят из лифтовой кабинки, досужие прожигатели жизни. Лыбящиеся их хмельные физиономии подразумевают, что я должен быть им рад. Я им не рад. Но вот из лифта показывается Леночка, и я уже арлекински раскланиваюсь и распинаюсь перед ней...

У меня в прихожей вместо вешалки висит на стене чугунная рояльная станина. От самого настоящего концертного рояля, раскуроченного мною лично. С натянутыми струнами. На колки можно вешать верхнюю одежду. Мои гости восхищены. Они — все кто дотянулся до струн — музицируют в меру своих способностей. Способности — не ахти.

— А как эта дура на стене держится? — любопытствует кто-то из гостей.

— Шурупами привинчена, — отвечаю.

— Так она ж тяжеленная! Тонну, поди, весит. Свалится!

— Не свалится, — успокаиваю я. — Тут такие шурупищи — ими рельсы к шпалам привинчивают! Танком не отдерешь!

Большинство из гостей впервые у меня дома. Часть из них увлечена игрой: заходят в кухню, выходят из комнаты и опять заходят в кухню... Они никак не могут смириться с мыслью, что стены между кухней и комнатой может и не быть. На этой почве у многих даже речь отняло, просто ходят кругами и сияют восторгом неописуемым. А те, что у окна, уже соображают на троих, от меня посуду требуют. А откуда в доме моем посуда! Но вспомнил: для разведения красок я пиалками крошечными когда-то разжился в большом количестве, они у меня в туалете хранятся. И вот я в туалете по полочкам шарю, а заодно и тумблером щелкаю и потенциометр специальный до плешки выкручиваю; теперь если кто сядет на герб — так сразу гимн грянет на полную мощность законспирированного пятидесятиваттного динамика. Пусть народ потешится... Пока я туда-сюда, они уж и дверь с петель сняли — в качестве столешины приспособили; диван — напополам разломали, чтобы мест сидячих больше было; потом, мол, соберут. А компания, я смотрю, самая разношерстная собралась, многие и по имени друг друга не знают, но все родные на почве идеи перерастания опохмела в тотальное кирялово. Я Косте на этот счет претензию свою негромко выражаю:

— Какого черта ты их ко мне привёл?

— Пей! Не разговаривай! — в ответ граненым в нос тычет.

Звонок в дверь — еще кого-то нелегкая несет. Мальвина. — Ну, проходи, Мальвина. У меня тут, видишь, вакханалия случилась нежданно-негаданно. Мне вообще-то над романом работать надо, а тут эти... припёрлись... А у тебя ко мне что? Любимая-то к маме уехала. С детьми...

Мальвина в курсе. Она мне протягивает банку растворимого кофе. "Писательский," — говорит, а благодарность мою переадресовывает в адрес любимой, мол, сама та никак не успевала, потому Мальвину просила, ибо без кофе — знает — мне писательский труд туго дается. На мои уговоры пройти в комнату — категорический протест, мол, ребенок её у чужих людей брошен, не до того сейчас Мальвине. Но я разгадываю, что ребёнок — не самая главная причина её спешки, а синева под глазом сто крат возвеличивает степень её геройства, заключенного в визите ко мне.

— Пудрила-пудрила и всё без толку, — вздыхает Мальвина, улыбается грустно. — Супруг воспитывает.

— Скотина! — сочувствую жениной подруге.

— Больной, — сокрушается та.

Я тяну Мальвину за руку, уверяя, что больной ничего не узнает. У неё на глазах наворачиваются слёзы. Качая отрицательно головой, она высвобождается, пятится и безропотно отдает себя на съедение изношенным губам неторопливой лифтовой кабинки. Пока лифт урчит электромеханическим пищеварением, я умозрительно пытаюсь изобрести кулачную вендетту больному — при этом самого меня начинает трясти. Трясущийся, я направляюсь к публике, пряча на ходу баночку кофе в мотоциклетный шлем, некогда служивший мне головным убором, а ныне вышедший в сувениры.

А тут — дым коромыслом. Только пиалки мои над головами запрокидываются. Леночка фотографию любимой рассматривает — ту самую, над которой слезился я перед их приходом.

— Жена? — спрашивает, будто и не видела её вчера в ресторане.

— Жена, — вздыхаю, и чувствую себя виновато с обеих сторон — и перед женой (она ведь не для того уехала, чтобы я гостей тут принимал), и перед Леночкой (что — женат).

— А это детки? — в её руках другая фотография. — Сколько сыночку годиков? А в каком классе дочка учится?

— В пятом "Г", — отвечаю. — В пятом "А", — поправляет сама же Леночка, пододвигая ко мне валяющийся тут же дочкин дневник, — Если верить тому, что здесь написано.

Я застываю взглядом на обложке дневника. Кругленьким почерком там аккуратно выведено: "...ученицы 5"А" класса..." Может, это не дочкин дневник, — листаю... «Тов. родители, почему не были на род. собрании?»... Нет — дочкин!

— Хм, — говорю я, озадаченный. Потом хватаюсь руками за голову и начинаю переживать осмысление случившегося, привлекая к себе всеобщее внимание. Гости требуют от меня комментариев и я, разумеется, посвящаю их в сию занимательную историю — о посещении мною родительского собрания, как теперь выясняется, чужого класса! Не умалчиваю я и о том, как предлагал сидящей со мной дамочке... — здесь у меня никаких комплексов не возникает и я под всеобщее веселье произношу это слово. После чего оказываюсь схвачен под локти сразу двумя девицами, в том числе и Леночкой, которые сегодня вечером са-а-авершенно своба-а-адны, но, если я буду пра-а-ативным, то согласны хоть прямо сейчас. И тотчас руки обоих девиц принимаются вздорить за право расстёгивания моей ширинки. Спасает положение Геннадий Михайлович, который спрашивает у меня:

— Ну так и что эта дамочка?

— Вот! — указую я перстом в потолок, откидываю от себя девиц и целую лысину Геннадия Михалыча, — Вот! — ещё раз целую, — ...Не поверишь! Эта дамочка... Она сначала, конечно, опешила. А потом вдруг вся расцвела — такой дебильной улыбкой своей непорочности! Она была согласная! Но это не самое главное. Самое главное, — я потрясаю дневником, — что моя дочка учится в пятом "А" классе! Вы понимаете, господа! В пятом "А"! А я был на родительском собрании пятого "Г"!..

Мой рассказ венчает гимн Советского Союза. Костя старательно примеряется руками к тактам гимна и задается вопросом: — Это медленный танец, или быстрый?

Гости пробуют и так и эдак, но к консенсусу не приходят. А скоро в комнате появляется вполне удовлетворенный Гоша, мой бывший коллега по КБ, в душе музыкант, экстрасенс и алкоголик:

— Бодрит и оттягивает , — комментирует он свое появление. — Кто еще не посетил "В мире прекрасного" — э... рекомендую!

Под заключительный аккорд все, как один, движутся в сторону туалета — осмотреть отрекламированную Гошей достопримечательность. Я и сам не остаюсь в стороне — пристраиваюсь в кильватер Леночке, ухватываясь рукой за её телосложение. В следующую минуту мною руководит полное безрассудство: я завлекаю Леночку в соседнюю с туалетной дверь — в ванную комнату и запираюсь там с ней... Наши губы в одно мгновение совокупляются взасос, а мои руки ищут дефект ребра, обнаруженный мною когда-то давным-давно в колхозе...

— О-у!... — переводит дыхание Леночка.

— У! — настаиваю я и высасываю из неё язык.

— Ах, мужчина, я вас боюсь, — и она делает то же самое...

Поплыло всё — поехало.

Да, да, Леночка. Я, конечно, сошел с ума. Я должен был сойти с ума. Чтобы не свихнуться. Да, я изменяю жене. Постоянно. Люблю. Да не тебя, глупая женщина — это дело я люблю. Секс. Но ведь и ты замужем. Ах, он у тебя на Кипре... Бизнесмен. Это тоже хорошее дело. Не о том мы, Леночка, не о том. Кто мне изменяет? Нет, жена мне не изменяет. Конечно, уверен. А ты по себе не суди... Откуда мне знать, где она — эта самая кость ... Сломалась. Нет кости.

Гимн за стенкой.

— Именем революции встать! — смеется Леночка, целясь пальчиком в несостоявшееся моё достоинство.

Я переживаю оглушительный позор.

— Это всё водка, — оправдываюсь.

— Ой, ну только не надо вот этого, а?

— Я вчера литра два выкушал! Это всё из-за неё — из-за водки! Со мной такого... никогда... В первый раз это... — Ладно, — Леночка щелкает меня пальцем по носу, — Я дам тебе ещё шанс реабилитироваться.

© 2013 wikipage.com.ua - Дякуємо за посилання на wikipage.com.ua | Контакти