ВІКІСТОРІНКА
Навигация:
Інформатика
Історія
Автоматизація
Адміністрування
Антропологія
Архітектура
Біологія
Будівництво
Бухгалтерія
Військова наука
Виробництво
Географія
Геологія
Господарство
Демографія
Екологія
Економіка
Електроніка
Енергетика
Журналістика
Кінематографія
Комп'ютеризація
Креслення
Кулінарія
Культура
Культура
Лінгвістика
Література
Лексикологія
Логіка
Маркетинг
Математика
Медицина
Менеджмент
Металургія
Метрологія
Мистецтво
Музика
Наукознавство
Освіта
Охорона Праці
Підприємництво
Педагогіка
Поліграфія
Право
Приладобудування
Програмування
Психологія
Радіозв'язок
Релігія
Риторика
Соціологія
Спорт
Стандартизація
Статистика
Технології
Торгівля
Транспорт
Фізіологія
Фізика
Філософія
Фінанси
Фармакологія


Глава XXXI. ЕСЛИ ЖЕНЩИНА НЕ ХОЧЕТ

Загрузка...

 

Мне кажется, я понимаю, что мной руководит. Прежде чем сесть за работу над последней главой романа, мне надо с Люськой разобраться — прообразом моей героини. Вот потому и стою я возле дома её, голову кверху задравши, в окна всматриваюсь. Мне б только выяснить: которое — её, но по балконам я теперь, конечно, не полезу, на трезвую лысую голову. Не было печали — жизнью рисковать. Зашел бы на минутку, узнал: жива-здорова, и — до свидания. Впрочем, для романа моего предпочтителен, как это ни прискорбно, худший исход — не жива и не здорова.

Пусть бы руки на себя наложила от любви окаянной к виртуальному персонажу. И никто б тогда не упрекнул меня в том, что в романе моем отсутствует психологическая достоверность. “Жизнью проверено,” — аргументировал бы я... И плакал бы. Потому как Люська для меня — это... И я смахиваю навернувшуюся слезу.

Вот стою я на тротуаре и ничего вокруг себя не замечаю. Тормоза визжат за спиной, дверцы хлопают... А я и не подозреваю даже — какая махина в движение приведена моим тут появлением... Только на то и обратил внимание, как НЛО какое-то в небе пролетало, да как выходила досуже на балкон — тот самый, на который давеча лазил — женщина, ничуть меня не интересующая, глянула вниз и скрылась тут же... А мне уже и руки выкручивают, и почки щупают — со всей ответственностью оперуполномоченных работников — матерого берут. А вот и она — эта самая женщина.

— Он? — спрашивает у неё из-за моей спины голос.

— Он! — сверлит та меня ненавидящими глазами.

И подхватила меня сила милицейская и понесла меня...

— ...К Люське я лез, — это я уже а отделении объясняю.

— К какой такой Люське? — надо мной сержант чернявый нависает, руками о стол казенный опершись — будто кран мостовой. Тут же и жертва моего криминального произвола — вся такая потерпевшая и правильная; а у двери — мальчишка белобрысый в чине рядового сидит с видом скучающим, автомат на коленях у него. Сержант втолковывает мне эмоционально: — Ты был на квартире вот этой гражданки. А никакой Люськи в этой квартире не-про-жи-ва-ет!

— Да я отвислы попутал! — каюсь.

— Чего-что ты попутал?

— Отвислы. Балконы, то есть... Я плохо помню...

— Так... Вот ручка, бумага. Пиши. А то мы сейчас тебе быстро память восстановим.

— Что писать?

— Все пиши. Как в квартиру проник, что вынес...

— В квартиру — по балконам... Но я ничего не вынес!

— Что пропало? — сержант к потерпевшей обращается.

— Видеомагнитофон “AKAI”. Три штуки. Пятнадцать видеокассет...

— Вот и пиши, — говорит мне сержант.

Я задыхаюсь от вопиющей лжи, оттого и сказать ничего вразумительного не могу.

— И коньяк. Три бутылки, — добавляет потерпевшая. — И колбаса копченая,

палка.

— Как же так! — прорывается у меня, — Вы же видели меня, когда я выходил от вас! У меня в руках ничего не было!

— Ворьё несчастное! — аргументирует тетка свою правоту.

Но скоро выясняется, что всё вышеперечисленное вынесли из её квартиры двумя неделями раньше, но, тем не менее, у потерпевшей есть все основания быть уверенной, что это сделал я. Я же не мог быть у неё в квартире двумя неделями раньше, о чем так прямо и заявляю, и на что сержант негодующе вздыхает, мол, ох и тяжело же ему со мной разговаривать! А я — про Люську пошел рассказывать — как мы с ней двумя неделями раньше ещё из гастролей по району не вернулись, какая она хорошая и как я за её жизнь беспокоюсь. Меня никто не слушает. Сержант сел, бумажку посмотрел, сказал потерпевшей: “Вы свободны”; на телефонный звонок ответил, потом вышел куда-то. Только тогда я замолкаю, присаживаюсь на краешек стула казенного.

Двое нас — я и мальчишка с автоматом. Смотрим друг на друга. Не долго. Тот встает, подходит вплотную так, что я вижу только бляшку его ремня и руку. Делает мне пальчиком эдак снизу, мол, подымись. Подымаюсь и тотчас получаю тычка под ребро, а потом и сверху — по шее. Жду ещё. Но нет — тот уже у двери всё с тем же скучающим видом, автомат на коленях. Тут и сержант возвращается, с ним — ещё мент.

— Фамилия?

Называю.

— Не твоя. Люськи этой твоей фамилия?

Называю.

— Ну пригласи, — говорит сержант вошедшему с ним, и тот приглашает... Люську!

А получилось так, что Люська, выглянув на сирены из окна дома напротив (она, оказывается, по другую сторону улицы живёт!), видела как меня брали. Ей бы тут и вмешаться, да она засомневалась: я это или не я, она ж меня прежде бритоголовым не видела и, ежели б не одежда да филармонические манеры, — вообще не признала б.

...Из отделения милиции мы выходим вместе — стараниями Люськи. Она и алиби мне гастрольное обосновала и вообще такую иллюзию создала, что чуть не жена она мне. Меня, понятно, не насовсем отпустили — временно. Следствие разберется, а пока из города ни шагу ногой и будь добр — распишись в этом.

— Спасибо, — говорю я Люське, очутившись на свободе и выяснив, каким образом она пришла мне на помощь. И предлагаю: — Это дело надо отметить. Пойдем ко мне — с меня шампанское! К тому же нам есть, о чём поговорить.

— Не о чем нам говорить, — отвечает та и холодком веет от ответа ее, да и сама Люська вся холодная, не узнать её в такой фиолетовой тональности — идет, в сторону смотрит, молчит... И скрипочки нет при ней...

— Люська! — молю я, наблюдая космическое тело, готовое потопить Атлантиду. — Мы не виделись целую неделю. Ты так долго не появлялась в филармонии...

— Болела. Грипп.

— Выздоровела?

— Окончательно и бесповоротно.

А я не хочу понимать катастрофического смысла её слов.

— Мы сейчас идем ко мне говорить разговоры о любви, — настаиваю.

— О нет! Только не это.

— Люська! И зачем меня из отделения отпустили! Ты там совсем-совсем другая была.

— Надо же было тебя спасать...

Луна на небе — не разбери поймешь. Что-то сломалось, очень надежное, с гарантией на века, и теперь материк погружается в океанские пучины и небытиё смыкает над ним чёрные воды. Я захожу вперед и преграждаю Люське дорогу, в глаза её пытаюсь всмотреться. Она невозмутима. Весь вид её будто говорит: “Ну чего уставился, зеленоглазый? (а глаза у меня голубые) Раньше надо было смотреть.”

Беру Люську за плечи, к себе притягиваю — она ведь этого всегда хотела, может, сны такие видела. Но она отстраняется, отталкивает меня. Не нужен ей этот мой благодарственный поцелуй. И чувств моих пробуждение ничуть её не беспокоит. Ничего ей от меня не нужно — вырывается и уходит она... Я спохватываюсь, догоняю и мы опять идем молча. Потом Люська начинает говорить:

— Я долго не могла понять: когда ты говоришь серьезно, а когда шутишь. Я поначалу все слова твои всерьез воспринимала, боже мой, ну и дура же я была! А оказывается, я у тебя кролик подопытный, ты на мне эксперименты ставишь!..

— Люська! Что ты! Это Ромик тебе? Ну, кретин!

— Теперь я понимаю, что у нас всё равно ничего не могло получиться, ты ведь человек семейный, а семьянин — прекрасный, об этом ты еще в первой главе писал...

— Вот, скотина какая!..

— А кто я для тебя — так... существо знакомое. В ногах путаюсь, в глазах мельтешу...

— И ты ему поверила?!...

— А я все равно не жалею. Ты игрался, а я-то жила этим. И это, как ни странно, было здорово. Хорошее время было. Жаль только, что оно прошло. Очень жаль. Но, увы, теперь это — прошлое. Кстати, хотела тебя спросить: ты помнишь, с чего у нас началось?

— С музыки? — предполагаю я.

— С записочки, которую ты мне в струны запутал... Помнишь её содержание? Не помнишь... “...У тебя я спрашивал, толсты струны дергая: И зачем ты, Скрипочка, плачешь, одинокая?”... Теперь вспомнил?

Тут я хватаю Люську в свои объятия и, предупредив: “Сейчас я тебя изнасилую”, все же целую — жадно и пошло для чистого этого ангела. А она терпит безучастно и ждет: когда же всё кончится.

Теперь мне нужно что-то говорить в своё оправдание... Боже! Что я несу:

— Я старый больной солдат и я не знаю слов любви. Но когда я увидел Вас, я почувствовал себя бабочкой... — какая нелепость!..

И выпускаю тогда я Люську из объятий моих неуместных, навсегда, чувствую, выпускаю, будто птичку исцеленную... Выпускаю, а верить в это не хочу, не хочу, не хочу...

— И ты больше меня не любишь? — смешной вопрос мой.

И заходится Люська смехом беспощадным — звонким и оглушительным, возносясь при этом в поднебесье звездное, мне по годам уже недоступное, потому как: червь я теперь Атлантиды утопшей, закорючка в пластах вечности — никчемное археологическое воспоминание... Ничтожество, одним словом. И кончено всё, кончено между нами...

Улетела птичка — только смех её остался чистый, родниковый... И многое теперь — во имя психологической достоверности — в романе моём переосмысливать придется... И я переосмысливаю, топая отвоскресенившимися криминальными улицами к своему отторгнутому городом дому; переосмысливаю, плавно отходя ко сну на обломках многострадального моего дивана...

 

Глава XXXII. ПУМ-ПУМ-ПУМ

 

Худрук на меня кричит. Он, поди, всерьез считает, что имеет право на меня кричать. Я и без его крика прекрасно понимаю, что подвел коллектив, так зачем кричать? А он кричит! Но я просто забыл, понимаешь, у меня выскочило из головы, что в воскресенье, т.е. вчера, мы должны были работать концерт на районе. Пережил бы ты, худрук, с моё — не то бы забыл. А вот это твоё: “Только справка из морга...” меня уже раздражает! Ты смотри у меня, худрук, не говори так больше. А то нарисую я тебе такую справку!..

Вот ведь кричит, а не понимает, что, по-хорошему, я и сегодня должен был не придти. По-хорошему, мне, вообще-то, роман переписывать начистовую надо; мне любимая для того условия создавала, чтобы я тут истерики всякие выслушивал. А я, видишь, пришел, вот, на репетицию! Так чего кричать-то! Чего кричать?! Это кто в Германию не поедет? Я не поеду?! Да куда ты денешься без контрабас-балалайки?! Нет, ты у меня точно докричишься... Вот погоди, приедем из Германии — я тебя ещё поставлю перед фактом миокарда! Покрутишься ты вошью на гребешке — замену мне искать, когда я в бизнес пойду. Ой, покрутишься!..

Всё? Накричался? Струны дергать можно? Спасибо, благодетель ты мой!

И я дергаю: Пум-пум-пум... — четвертная пауза и — пум-пум-пум...

А сейчас Люськина партия будет... Скрипочку к подбородочку — сейчас заплачет скрипочка... Какая она сегодня! Почему это я раньше никакой красоты её не замечал? Нет, не плачет скрипочка! Смеется! Да как смеется — блеск! Такой пассаж завинтила — нотка к нотке! А я, вот, лажу спорол, в трех струнах запутался. Ну давай, худрук, давай. Кричи! Выговаривай!

Люська-Люська... Сжалься, милая! Заплачь! Насчет “кролика подопытного” — это Ромик по недоумкости своей тебе ляпнул, не должен он был тебе этого говорить. Ну дурак, чего с него взять! Да он к жене моей в любовники набивался — наивный... А ты не кролик, Люська! Ты — вдохновение мое! Я только теперь это понимаю. В семье моей я счастье семейное имею, а вдохновение это ты, Люська! Скрипочка твоя веселая, хохочущая... Ты над кем смеешься, Люська?

А ты чего зубоскалишься, барабанщик барабанный? Палки на пальцах крутишь... Кабак тебе тут, что ли... Улыбочка твоя с ехидцей... Щенок... Был бы мужик, я бы с тобой по-другому разговаривал...

Ну и вы все. Остальные евреи... Не слышите? Свободны все! Конец репетиции.

Это худрук говорит: “Все свободны.” А я не тороплюсь. Мне б минутку улучить — с Люськой словечком обмолвиться. Но опять худрук на меня накатывается, и под его “Только справка из морга...” я ревниво провожаю взглядом Вдохновение своё, заангажированное Ромиком. Мне хочется быть футляром её скрипочки... Тьфу, черт. Слабость сердечная... Это сиюминутно, это пройдет...

 

Глава XXXIII. СПРАВКА ИЗ МОРГА

 

Мне б домой поторопиться — хоть роман писать, а хоть и стену штукатурить — а я в администраторской сижу, справку рисую. Давно я этим делом не практиковался — справки рисовать — со времен учебы аж-нуть. Тогда я эти справки направо-налево рисовал, кому ни попадя. Помнится, полкурса своего в увольнение отпустил, когда карантин объявили, и комбат сказал: “Вот, кто покажет мне справку, что корью переболел, того и отпущу в увольнение.” Ко мне сразу целая очередь образовалась, а я в ленкомнате сидел и справки выдавал с печатями Московских, Киевских, Вяземских и каких только ни попросят поликлиник... Но тогда у меня рука не дрожала, а теперь дрожит...

— Вот ты где! Уже не надеялся тебя застать, — в дверях появляется озабоченная Гошина физиономия, он входит и кладет передо мной на стол ключ. Присаживается, озираясь понуро. Вид у него человека обреченного.

— Родина не забудет своих героев, — говорю с участием.

— Па-а-ашел ты! — отвечает.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Проблемы? Как ты от неё отделался?

— Затрахала. В смерть затрахала!.. Только под утро сбёг, когда уснула. Предчувствие нехорошее... Ты знаешь, она, наверно, больная.

Я соглашаюсь, что патология налицо, что с головой у неё непорядок. Но Гошу её голова мало волнует, другой орган покоя не даёт, которым он называет всю Ленку целиком.

— Постой, — спохватываюсь я, — а как же ты... где ты её?..

— Где-где... В гнезде. На хате твоей... Сам же ключ давал — вот, я тебе его возвращаю.

— Гоша! — восклицаю я, — это ключ от моего сарая... Он что... Подошел?

— Заедал малость...

Я кручу пальцем у виска.

— Привет, — говорю. — Ты чё?!

Гоша плечами пожимает.

— Ну а что мне с ней было делать? Что делать?..

Я рисую Гоше истинное положение дел, что, мол, по адресу, который я дал, живет интеллигент с женой и тещей...

— Там никого не было.

— Правильно. Воскресный день. Они, значит, были на даче. Ты ушел под утро? А Ленка что... там и осталась?

— Ну а где ж еще!..

— Гоша, — говорю я задумчиво, — давай я и тебе за компанию вот такую же справку нарисую, — и протягиваю ему творение рук своих:

 

Справка из морга

настоящая выдана Высоцкому Игорю Михайловичу в том, что он действительно скончался от любви к Родине. Вскрытие показало, что причиной смерти было вскрытие. Завморг Кидаспов.

 

— Давай, — вздыхает Гоша. — Только мне напиши, что смерть наступила от возгорания при гребле.

 

...Худрук, пойманный мною в коридоре, читает мою справку молча, ни одна жилка не дрогнет на его лице. Вот, прочитал. Вкладывает — как документ официальный — в неразлучную свою папочку...

— Такая справка была нужна? — спрашиваю.

— Такая, — отвечает и устремляется вдаль по коридору.

А я иду на пустую неосвещенную сцену, доживать тяжелый день — понедельник... Я сижу за роялем и клацаю примерно один раз в минуту по клавишам — одним и тем же жутким диссонансом...

 

Глава XXXIV. ГОРИ ОНО ГАРОМ

 

Мальвина ждет меня у подъезда — издали различаю её неказистый силуэт смазанный сумерками.

— Я уходить уже хотела, — говорит. — Где ты так долго?

— На рояле играл. А мы разве договаривались?

— Я тебе поесть принесла. Вчера, извини, не смогла забежать, некуда ребенка было пристроить.

Едва переступив порог и пережив эмоции по поводу варфоломеевского погрома и невесть как образовавшейся стенки, она сходу берется за мытьё полов и посуды, побелку потолков и приготовление пищи. Оклейку обоев и прочее она разумно откладывает на следующий свой приход.

Я не помогаю Мальвине. Понедельник — день тяжелый и я к его исходу неработоспособен. Она и не нуждается ни в какой моей помощи — закваска у неё крестьянская. Я курю, устроившись на обломках дивана, мысленно сравниваю Мальвину с любимой — небо и земля. Совершенно справедливо любимая говорит, что лучше Мальвины работницы в дом не сыскать. То, что любимая делала бы весь день, взывая к моему соучастию каждые пять минут, Мальвина делает походя, припеваючи. И как делает — блеск! Всё у неё спорится-ладится, и никакой озабоченности насчет моего бездействия! Потому и любуюсь я Мальвиной — внешне не привлекательной женщиной — с нескрываемым восторгом. И вдруг мой взгляд сползает на презерватив, венчающий кучку мусора посреди комнаты...

— Присядь, — говорю Мальвине, указуя на место рядом.

Мальвина — лучшая подруга моей любимой. Что притянуло их друг к другу — таких разных и непохожих?.. Даже творческое моё воображение не способно родить более разительного контраста: на фоне броской красавицы — моей любимой (да и без фона), Мальвина — сущее безобразие, хотя довольно сложно сходу определить, чем именно она уродлива. Но я просёк с годами — полным отсутствием эгоизма.

Дружба моей любимой с Мальвиной для меня непостижима; женщинам вообще не свойственно понятие “дружба”, но здесь не тот случай — они глотки перегрызут друг за друга. Их дружба много древнее нашей любви, т.е. — моей семейной жизни. И потому сейчас меня мучает вопрос: не шпион ли Мальвина? Неужели она — недремлющее око моей любимой и вовсе здесь не за тем, чтобы наводить порядки? Порядки — это побочный эффект...

Я разворачиваюсь к Мальвине и пытливо смотрю ей в глаза... Так вот ты какая, Мальвина... Ладно... Мы тебя сейчас по другому спросим... И тут я скоропалительно позволяю своей руке скользить по её дешевому чулку от коленки вверх.

— Все мужики одинаковые, — вздыхает Мальвина, давая мне почувствовать неженскую силу её тонкой руки, искупляя мой грех болью заломанных пальцев.

Когда-то, до её маразматического замужества, мы делили с Мальвиной свою счастливую жилплощадь (любимая перетащила подругу вслед за собой в этот чужой для неё город, и жить ей поначалу было негде). Я наслаждался иллюзией маленького гарема, но едва ли воспринимал Мальвину как женщину. А потом пришло время и я проводил любимую в роддом. И обе мои наложницы рассматривали как нонсенс, что за две недели отсутствия любимой я ни разу не позарился на Мальвину. Вот тогда-то и родился миф о непорочности моей, невозмутимой никакими соблазнами. Но разве то был миф! Соблазны покруче прельщали меня — и когда ж это я покупался на них... Что же со мной теперь?!

— Шутка юмора, — говорю я, дабы разрядить конденсаторы, и откидываясь на отсутствующую спинку дивана — получается больно затылком об стенку — так мне и надо.

Мальвина помогает мне подняться из затруднительного положения и, оскорбленная моим посягательством, собирается уходить.

— Ты хочешь сказать, — говорю я Мальвине, все еще морщась от боли, — Что ни разу не изменяла своему Ипполитовичу?

По иронии судьбы Мальвина выскочила замуж за седовласого отставного прапорщика-кэгебиста, чей комплекс неполноценности состоит в колоссальном избытке несожженой энергии да в гипертрофированной подозрительности ко всему сущему, обретённой на службе Отечеству. Этот живчик способен за день срубить баньку, скушать литр-другой водки и уложить в штабеля банду хулиганствующей молодёжи. На почве единственной моей с ним встречи, когда Мальвина позволила себе с теплотой в голосе произнести моё имя, он абсолютно убежден, что я половой монстр и не упускаю ни одного случая поиметь Мальвину, где бы я её ни встретил. Дикая ревность маразматика отягощает жизнь подружек — Мальвины и моей любимой — им приходиться встречаться конспиративно. Приход Мальвины в мой дом — это с её стороны проявление отчаянного героизма. Она потому, идя ко мне, и малыша своего полуторагодовалого пристраивает где угодно, но не берет с собой, дабы тот, едва еще лепечущий, не сболтнул суровому супругу о том, где была его мама.

А я еще спрашиваю — изменяет ли она Ипполитовичу!

— Упаси Боже!

— Ну и напрасно... Дело это хорошее. Бодрит и оттягивает. Настоятельно рекомендую.

— Не узнаю я тебя, — озабочивается Мальвина. — Что ты несёшь?

— Была тут у меня одна... Так вот, она утверждает, что все жены, без исключения, изменяют своим мужьям... Все! Понимаешь?

— Не понимаю. У тебя что? Есть основания подозревать супругу?

— Нет! Абсолютно никаких. — качаю головой. — А хоть бы и были — разве в этом дело? — и я улыбаюсь своему уместному воспоминанию. — Хочешь, я тебе одну историю расскажу? Значит, дело так было... Повадилась она как-то, моя любимая, по ночам гулять. Детей укладывает и: “Я ненадолго. И не смей возражать, любимый, так надо.” День, второй... А на третий: она за дверь — и я следом. Не в качестве слежки, а сам по себе. Походил-побродил, да и направил свои стопы к Новикову . Знаешь, есть у нас такой неполноценный; журнал издаёт. Я к нему — как к себе домой обычно прихожу — в любое время дня и ночи. А тут Новиков в дверях меня встречает, а на порог не пускает. Странно, — думаю. Но допускаю, хоть и это не причина, что, может, личная жизнь какая у Новикова завелась. Хрен с тобой, — думаю. И уже пошел было прочь, да смотрю — любимая в глубине его квартиры мелькнула почти неглиже. “И чем же вы тут занимаетесь?” — спрашиваю тогда. Любимая из комнаты выходит, не смущаясь ничуть: “Любовью,” — говорит. Так прямо и говорит!.. “Любовью?” — переспрашиваю. “Да, — говорит, — любовью. — и поясняет: — Да ты не напрягайся. Мы любовью к тебе занимаемся!» Это, значит, она там с Новиковым занимается любовью ко мне... Спрашиваю: “Ну и как? Выходит?” Говорит: “И выходит и входит”...

— Ты вздор какой-то несешь, — не выдерживает Мальвина. — Чтобы она так сказала!

— Именно так.

— Не верю.

— Я тоже не поверил. Говорю: “Ладно, хватит комедию ломать. Пойдем домой.” Новиков промеж нами стоит, очками блестит, улыбается. Любимая — мне: “Иди, я позже сама приду.” “Нечего, — говорю, — одной по ночам шляться. Я тебя в соседней комнате подожду.” “Нельзя, — говорит. — Ты нам мешать будешь.” Стало быть, я им буду мешать заниматься любовью ко мне!.. Ничего понять не могу. “Ну тогда, — говорю, — быстренько занимайтесь своей любовью ко мне, а я у подъезда подожду.” “Не жди, — говорит, — нам ещё долго.” Мол, Новиков её проводит, и мне нечего беспокоиться... Видишь, как оно бывает, Мальвиночка... — Выдержав многозначительную паузу, я закуриваю дым. Потом встаю и снимаю с полки фотоальбом — тот самый, который мне в день рождения подарила любимая. Это как раз то, о чем я ещё недорассказал Мальвине — вот чем они там у Новикова занимались по ночам: художественное фото! Восхитительная натура моей девочки, плюс Новиковский фотоаппарат — и никакой порнографии! Портреты, силуэтные снимки... Светотени... А сколько раз я фотографировал любимую, заставляя выкручиваться и так и эдак! Где хоть одна фотография? Нет ее! Недосуг мне пленки проявлять. Вот любимая и утерла мне нос, прибегнув к Славиной помощи...

Но тогда, застукав их в процессе съемок, я обиделся, ничего толком не поняв. Вернувшись один домой, оставил на столе записку: “Пошел к Люсе заниматься любовью к тебе”, а сам — в верхней одежде, в ботинках — прошел в комнату и завалился спать... Бедная моя девочка! Найдя эту мою записку, она всерьёз подумала, что я от ревности не нахожу себе места и где-то шатаюсь по ночному городу. Они с Новиковым искали меня до рассвета, и любимая слезно каялась в своей надо мной издевке. А я спал...

Мальвина меня утешает добротным ужином, который мы употребляем благопристойнейшим образом, после чего я её провожаю — как всегда: до остановки, возвращаюсь и не нахожу себе места...

На прощанье Мальвина обещает наведаться ко мне денька через два-три — прибрать, что осталось и, если я подготовлю клей, — мы непременно поклеим нормальные советские обои. А пока она оставляет за мной право писать

роман.

...Я один в пустоте моего жилища. Мне грезятся звонкие детские голоса; любимая окликает меня по имени... А нет любимой... Втыкаю в лысого ёжика третью спичку. И листаю страницы фотоальбома... Вот же оно! Вот — совершенство, верное мне и на всех законных основаниях мне принадлежащее! Но что же тогда со мной? Что за искушение подлого по отношению к любимой грехопадения поедает меня поедом? Что за сила дьявольская набросила свой аркан на мою шею, дабы стащить в грязную пропасть? Сколько сочных соблазнов в своей жизни я переступил и потом даже не оглянулся на них, а теперь... Что со мной?! Я не нахожу себе места от жажды грехопаденья! Что меня остановит? Ничто!

И пусть — противно, пусть — тошнит, пусть — с последней шлюхой и болезнь венерическая , пусть — умереть от СПИДа! Пусть! — Гори оно всё гаром!

Отгромыхав лифтом, я выскакиваю в ночь, торжественно наряженную первым в этом году снегом...

 

Загрузка...

© 2013 wikipage.com.ua - Дякуємо за посилання на wikipage.com.ua | Контакти