ВІКІСТОРІНКА
Навигация:
Інформатика
Історія
Автоматизація
Адміністрування
Антропологія
Архітектура
Біологія
Будівництво
Бухгалтерія
Військова наука
Виробництво
Географія
Геологія
Господарство
Демографія
Екологія
Економіка
Електроніка
Енергетика
Журналістика
Кінематографія
Комп'ютеризація
Креслення
Кулінарія
Культура
Культура
Лінгвістика
Література
Лексикологія
Логіка
Маркетинг
Математика
Медицина
Менеджмент
Металургія
Метрологія
Мистецтво
Музика
Наукознавство
Освіта
Охорона Праці
Підприємництво
Педагогіка
Поліграфія
Право
Приладобудування
Програмування
Психологія
Радіозв'язок
Релігія
Риторика
Соціологія
Спорт
Стандартизація
Статистика
Технології
Торгівля
Транспорт
Фізіологія
Фізика
Філософія
Фінанси
Фармакологія


Глава XXXIX. У МЕНЯ ВСЕ ХОРОШО

 

Есть такая детская походочка — с подскоком на каждый шаг. Именно так я и двигаюсь. Я иду к Людмиле Михайловне совершать грехопадение. Настроение у меня — звон! Я умер и воскрес! Потому я и наговариваю:

— У-ме-ня-всё-хо-ро-шо, у-ме-ня-всё-хо-ро-шо...

В счет завтрашнего специального процента от миллиона, я позволил себе изъять из заварочного чайничка весь семейный бюджет и — напрочь потратиться. Я купил бутылку коньяка “Наполеон”, шикарную коробку конфет и две пачки “LM”.

— У-ме-ня-всё-хо-ро-шо, у-ме-ня-всё-хо-ро-шо...

Мамочка пообещала побеседовать с худруком. Она, конечно, никоим образом не оправдывает мои “фулюганские выходки”, но “по-матерински” понять может. За это я ее и люблю — она всё может понять. И она меня любит тоже. Не знаю — за что. Но любит — это факт. Она скорее с худруком распростится, чем со мной. Так что в Германию я поеду.

— У-ме-ня-всё-хо-ро-шо, у-ме-ня-всё-хо-ро-шо, — это я уже — мимо лифта — по ступенькам — на третий этаж. Энергия через край брызжет. Отплесну её сегодня — энергию! Ой — отплесну!..

Но не успеваю я приблизиться к добротно утепленной двери, как из неё вылетает в раскорячку мужик — тот самый, который залепливал мои дырки. Вслед ему летит одежда с увесистым матом. Мужик неказистый и кривоногий — пролетарский доходяга, вроде булгаковского Шарикова.

— Ботинки! — требует он в дверной проем, и тотчас вынужден защищаться от них руками — один... второй.

Собрав шмотьё в кучу, спускается мне навстречу. Я — подымаюсь. Мы размениваемся подозрительными взглядами, и я оказываюсь перед дверью. Выставленный — площадкой ниже, он начинает одеваться. Я звоню... И слышу, как с той стороны двери накатывается:

— Нет, я его сейчас точно... — тут дверь распахивается и я вижу моего филармонического конкурента со взведенной пружиной внутри: — А, покойничек! Тебе чего?! Тоже полетать захотелось?

Я теряюсь, не зная как спросить: Люду или Людмилу Михайловну.

— Люд...

— Чего?!

— Люду, — говорю. — Я к Люде пришёл. Могу я её видеть?

Видеть не могу, но голос ее слышу:

— Да кто ты такой, чтоб устанавливать здесь свои порядки! — истерично кричит в глубине квартиры Людмила Михайловна, — В конце концов, это моя квартира!..

— Сейчас я тебе покажу: кто я такой и чья это квартира! — бросает Боря через плечо и, прежде чем захлопнуть дверь, цедит злобно в мою сторону: — Вали отсюда. Смердит.

Но я не валю. Я прикладываю ухо к двери, готовый проявить должный героизм, как только — не дай Бог! — Людмила Михайловна издаст крик о помощи. А площадкой ниже бормочет себе мужик:

— Во, ****ва! Ай, ****ва! Щас бы всунул уже! Точно б всунул, если б не этот припадочный... Нет, он точно: припадочный, она ведь сама карусель закручивала... Сука драная... Да она надо мной издевалась! Издевалась как хотела... — теперь он завязал шнурки; на меня смотрит, — Чё делать-то будем?

Я движением ладони смазываю на лице грим и всасываю воздух меж боковых зубов — ни дать ни взять — зек-мокрушник:

— Ур-р-рою оленя, — говорю и нападаю на дверь плечом.

— Брось, корефан . Не горячись. Она, вон, надо мной от самого обеда измывалась — и то я не горячусь. Давай лучше пузырек твой жахнем, — и мужик кивает на мой полиэтиленовый пакет.

— Да пошел ты, — я цыркаю в сторону мужика и слюна повисает у него на штанине.

— Ты чего плюешься! Ты! — тот моментально исчезает где был и возникает прямо передо мной, произрастая снизу...

В сие мгновение крик Людмилы Михайловны отвлекает меня. Я поворачиваю голову и тотчас получаю кулаком в скулу.

— Чего плеваться! — и вновь замахивается.

Но ты, мужик, ошибся. Теперь-то я не робкого десятка — я с самим Панцирем в ресторане махался! Я сторожа в толчке своём ногами замесил ! Так получи и ты — со всего маху чем ни попадя — дистрофик ты неполноценный!

А дистрофик ловко пригибается и... Блин!

...Мой пакет прилипает к стене, отпечатав на ней огромную благовонную кляксу. Из лопнувшего полиэтилена летят осколки, брызги и... скачут кубики пористой резины, которыми рассыпалась коробка конфет...

— У-у-у... — стонет мужик, подымая со ступеньки осколок стекла с этикеткой и пробуя на зуб резину коммерческого обмана — ему жалко утраты не меньше моего — и он, теперь в ярости дроча бутылочное горлышко, нацеленное стеклянными клыками мне в ребра, движется на меня, дабы утешиться.

Я налетаю еще раз плечом на дверь и, оттолкнувшись от нее, с высоты своего положения наношу ногой сокрушительный удар мужику в грудь....

Раздается ломающийся звук его затылка, упокоившегося о последнюю ступеньку лестничного марша...

И тишина... Только кран у кого-то: гр-р, хр-р...

Несколько секунд я еще стою, держась за дверную ручку, оглушенный непрекращающейся тишиной, ничего не предпринимаю. А потом ноги сами понесли меня вверх по лестничным маршам. На каком-то этаже я вызываю лифт, но не жду, бегу дальше, до самого последнего — железного марша, ведущего на крышу, где мне дорогу преграждает обитая железом чердачная дверь с тощим замочком. Дрожащим рукам замочек не поддаётся. Но поддается прут перил, против которого замочек уже не сопротивляется. Перебежками пересекаю из конца в конец крышу, прячась за антеннами от ока Господнего, и выхожу из дома через другой — крайний — подъезд. И вроде бы — никого... никто меня не видит... Но на всякий случай, дабы остаться наверняка вне всяких подозрений, я начинаю подскакивать на каждый свой шаг. Неуклюже у меня это теперь получается... А еще ж и приговаривать надо:

— У-ме-ня-всё-хо-ро-шо, у-ме-ня-всё-хо-ро-шо...

 

Глава XL. ВЫНОС ТЕЛА

 

Мы с медью и прочими литаврами высыпаемся из филармонического “УАЗика”. На крыльце облисполкома — милицейский кордон и специальные люди в штатском, множество озабоченных солидных дядек. В одном из таких дядек узнаю начальника культуры Николая Ильича, ресторанного кавалера моей любимой. Он, в свою очередь, обращает внимание на нас, но как-то озадачивается:

— Это вы, что ли, и есть филармонический оркестр?! В своем ли она уме! Что она подсунула! Похоронную бригаду какую-то...

Я стою бочком. Левая сторона лица, хоть и загримирована тщательнейшим образом, а явно у меня нездорова. Если б только синева легла на синеву! Так ведь и опухло!

— Что ж мне с вами делать-то! — мучается Николай Ильич. Для него вопрос этот не праздный. Пусть не жизни и смерти вопрос, но карьеры стоить может. Завидев подъехавшую на лимузине мамочку, идет с ней ругаться. Его, видите ли, костюмы наши не устраивают! Но нет у нас ничего лучше! Нет! Мне-то за свой костюм не стыдно — тёщу за то боготворю. А половина из нас вообще своих костюмов не имеет — одалживает на особо торжественные случаи, вот как Семеныч, например... Ну а чем это у него не костюм!

— Значит так, — приняв волевое решение, подходит к нам Николай Ильич, — Мы вас спрячем за ширмочкой.

И он смотрит на меня. А что — я. Я — ничего. Я никого не убивал... Мысленно я настаиваю на такой версии: это — муж Людмилы Михайловны убил. Он её с любовником застукал и самосуд учинил... Да вы у неё, у Людмилы Михайловны спросите — она скажет — она меня вчера там не ви-де-ла!..

Милицейский кордон нас ощупывает. Оружия ни у кого не находит — опять же по моей вине. Едва пройдя кордон, толкаю локтем Семеныча и оглашаю гулкий облисполкомовский холл:

— Слышь, Семеныч. Я это... забыл совсем. У меня ведь шашка тротиловая есть двухсотграммовая. И шнур детонирующий есть.

— Ну так что, — говорит Семеныч.

— Как что! Мы бы президента могли — того... На тот свет отправить... Разумеется, были бы ещё жертвы...

— Да что вы все на бедного президента! — возмущается Семеныч, — Чем он вам не угодил? Ты хоть раз слушал его выступление по телевидению или радио? Умнейший ведь человек! Умные вещи говорит!..

Я не спорю с Семенычем, потому как действительно ни разу не слушал речей президента. Но идею насчет тротила все же нахожу забавной:

— Ну так хотя бы — тромбону в кофр подложить...

— Эт дурак! — говорит мне Семеныч в сердцах, — А рвануло б?

Я поясняю:

— Она ведь, шашка тротиловая, сама по себе не рванет. Для этой цели, чтобы она рванула, детонатор нужен, или, к примеру, шнур детонирующий можно использовать. Шнур — это да. Шнур этот даже от сильного сотрясения может рвануть, потому и называется “детонирующий”. Такой в подрывных работах используют для одновременного взрыва сразу нескольких зарядов, скажем, когда мост подорвать надо — тротил под опоры закладывают, а шнуром — соединяют промежду собой. И все опоры — ба-бах — одновременно. У меня его — целых три метра! Когда я в армии служил, мы одним таким шнуром, без всяких шашек, березы валили — три витка вокруг ствола — и ровненький срез получается! А если еще и шашку на конец этого шнура насадить — тут уж и от березы ничего не останется...

Мы уже в банкетном зале. И опять начальник культуры на меня смотрит... Будто слышал крамолу мою словесную — так это ж я так, разговора ради, отвлечь дабы себя от мыслей об инциденте вчерашнем и не более того. Или плохо я грим на лицо положил?..

— Размещайтесь здесь, — Николай Ильич отодвигает ширму и демонстрирует нам узкое пространство, заваленное скульптурно-трибунным барахлом. — И слушайте сюда внимательно... Никаких лишних звуков. Отыграли и — цыц. Это вам не шарашкина контора. Тут телевидение, пресса — сами понимаете. Когда надо будет играть — я вам лично подам знак, — и он демонстрирует, как в разрезе ширмы мелькнет его рука. — Ни до того, ни после — ни единого звука. Сидеть здесь до самого конца мероприятия, сколько бы оно ни длилось. Всё ли понятно? Смотрите, не посрамите город, — и Николай Ильич подбадривающе подмигивает — как бы нам всем, но смотрит на меня, улыбается...

В моем сознании прокручиваются кадры кинохроники: удар ногой в грудь мужику, его полет и падение, глухой удар...

— Как супруга? — спрашивает у кого-то Николай Ильич.

Скашиваю в его сторону глаза — у меня спрашивает.

— Супруга? — спохватываюсь я, — А, супруга... Супруга ничего...

— Так это в ресторане тогда тебе так перепало?

И теперь я могу уже не скрывать левую половину многострадального моего лица.

— В ресторане.

— Видишь, как оно... Ну ладно. Привет супруге передавай. Готовьтесь, ребятки, не подведите.

Едва ширмочка за Николаем Ильичем смыкается, как все тотчас начинают делиться своими эмоциями по поводу господнего стола, мимо которого нас вели в укрытие. У меня на этот счет эмоций никаких, поскольку я нёс морду лица клином в бок и ничего видеть не мог. А вот тромбону не только что сказать нашлось, но и показать — он извлекает из-за себя бутылку “Белого аиста”, которую зацепил со стола.

— Дело, ребятушки, ответственное, — говорит Семеныч, принимая от тромбона пузырь. — Тут — не деньги, тут престиж, понимать надо. Хоть и за ширмочкой, а люди будут знать что и как, слухами земля полнится, — пробка, сорванная зубами с горлышка, мешает Семенычу говорить, а выплюнуть её он только сейчас догадывается. — В общем, я хочу сказать... За наш успех! Ну и... за президента нашего, чтоб ему там... — Семеныч запрокидывает голову, тянет с горла и передает следующему.

Я пригубливаю без слов. Для музыканта, тем паче, ежели выступление ответственное, содержание алкоголя в крови не только допустимо, но и обязательно! Музыка глаже льётся, душевнее получается...

А жизнь, меж тем, проистекает реальная. У нас — своя, за ширмой — своя. Неоднократно уже по ту сторону возникала паника, приносимая передаваемым из уст в уста словом “идёт!” Но идет только время. И мы уже шутки промеж собой шутим, что разыграли нас таким образом; что специально ради нас всё так подстроили и что на самом деле никакой президент не приехал... А тут вдруг рука в ширмочку врывается и машет, машет! А снаружи как раз всё притихло, угомонилось... И тогда Семеныч говорит ответственно:

— Поехали, ребятушки. Цоб-цобе ...

Я отсчитываю про себя “раз, два, три, и...”

...И задудел как все: “Пум, пум-пум-пум. Пум, пум-пум. Пум-пум. Пум-пум...” Понятно, ЧТО задудел. Шопена задудел. Классику погребальных церемоний... А ведь дудеть-то надо было гимн республики нашей самостийной!!!

...Дудим это мы, значит, скорбь неописуемую, душу в неё вкладываем, как никогда не вкладывали, а сами уж переглядываемся промеж собой, чувствуем: что-то не то. А тут за ширмочку сам президент заглядывает, за плечами его — вся свита президентская и камеры телевизионные. А нам ведь город не посрамить надо! Так у нас, от ответственности, щеки — что шары надувные! Аж светятся! Но и на президента на живого посмотреть охота, стало быть, у нас не только щеки понадувались, но и глаза из орбит повылезали, потому как президент против света стоит, видать плохо. Но тут лицо ответственное — из облисполкомовских — подсуетилось и ширмочку в сторону отодвинуло, и тогда уже хорошо стало видать, да и президенту лучше было нас рассмотреть... Президент — он такой... Ничего особенного... Обыкновенный мужик с тремя волосинами на лбу. Мы немного ему подудели, а потом и кончили нестройно. Я последним кончил на басе своем духовом...

...Облисполком мы покидаем пришибленные. Я чувствую себя полным козлом отпущения и, фактически, таковым являюсь. Мамочку увозит филармонический “УАЗик” — обыкновенно она брезгует садиться в эту машину. Она мне ничего не сказала, а я едва сдержался, чтобы не упасть к ней в ноги... Она уехала, а я оглядываюсь, нахожу глазами Семеныча, понуро плетущегося со своей валторной на подъем — далеко уже... Нагоняю его — тот лишь отмахивается от меня. И мы квартала два идём молча. Потом я останавливаюсь с опущенными руками и провожаю Семеныча взглядом полным реквиема. И тут мне в голову приходит идея, способная, как я полагаю, продемонстрировать ему всю глубину моего покаяния; я пишу на клочке бумаги свой адрес и, подумав, — дату; вновь догоняю Семеныча.

— Вот, Семеныч, — говорю ему в спину. — Ещё одна халтурка наклевывается, — и сую бумажку в оттопыренный карман его пиджака.

— Тоже — на миллион? — огрызается Семеныч, не оборачиваясь; он мне больше не товарищ.

— Нет, — говорю, — Бедный жмурик. Родственники просят слезно. Вдвоём с Пашей отработайте. Я, к сожалению, не смогу...

 

© 2013 wikipage.com.ua - Дякуємо за посилання на wikipage.com.ua | Контакти