ВІКІСТОРІНКА
Навигация:
Інформатика
Історія
Автоматизація
Адміністрування
Антропологія
Архітектура
Біологія
Будівництво
Бухгалтерія
Військова наука
Виробництво
Географія
Геологія
Господарство
Демографія
Екологія
Економіка
Електроніка
Енергетика
Журналістика
Кінематографія
Комп'ютеризація
Креслення
Кулінарія
Культура
Культура
Лінгвістика
Література
Лексикологія
Логіка
Маркетинг
Математика
Медицина
Менеджмент
Металургія
Метрологія
Мистецтво
Музика
Наукознавство
Освіта
Охорона Праці
Підприємництво
Педагогіка
Поліграфія
Право
Приладобудування
Програмування
Психологія
Радіозв'язок
Релігія
Риторика
Соціологія
Спорт
Стандартизація
Статистика
Технології
Торгівля
Транспорт
Фізіологія
Фізика
Філософія
Фінанси
Фармакологія


Глава XLIII. ХОТИТЕ ПОКАТАТЬСЯ?

Загрузка...

 

Выволок из сарая и осматриваю сопло «Миг-21», но только для того, чтобы навсегда распрощаться, наконец, с бредовой своей идеей построения ракеты в отдельно взятом сарае. Вздыхаю тяжко: ракета ракетой, а экспонат для выставки авангардного направления из вычурной этой железяки мог бы получиться неплохой. Прощайте, навсегда невоплощенные мои мечты — сталкиваю сопло ногой в зловонный овражек, и летит железяка, кувыркаясь, до самой речки-говнотечки, где и упокаивается. А я уже протираю пыль с «Явы», разматываю шнурок и снимаю полиэтилен с блока цилиндров — он в разобранном состоянии; среди запчастей не хватает поршневого кольца, болтов, гаек...

Отсутствие водительских прав для последнего волевого в жизни акта меня никоим образом не удручает. Прав меня лишили пять лет назад — унюхали пары алкогольные в организме после того, как я сделал сальто на мотоцикле, угодив передним колесом в открытый канализационный люк. Мотоцикл практически не пострадал, только дуги погнулись да мотор стал работать с подозрительным призвуком. Едва оклемавшись от травм, я его тогда «расколол», да так и оставил разобранным на все эти пять лет, потому как дело было в поршневом кольце. Только насущная жажда суицида меня подвигает на поиск потребной запчасти...

Ценой всего дня и полсотни баксов (пришлось ещё и новый аккумулятор приобретать), к вечеру мотоцикл уже исправно тарахтит, лишь слегка сифоня из одного пробитого глушителя.

Мне бы собрать «Яву» да и лечь на дно в выжидании времени «ч», либо уж немедленно затариться взрывчаткой да устремиться на взлетную полосу... Так ведь нет! Накручиваю ручку «газа», поддаю гари, бросаю сцепление — камни из-под колес — на козе двор пересекаю, фара конусом света в ультрамарин сумеречный смотрится... За угол — по переулочку — да на проспект. Соскучал по скорости, исстрадался по этому делу молодецкому. Кто имел коня двухколесного, тот поймет. Ветер насквозь пронзает, мясо с костей срывает — не май месяц на дворе. Колеса в юз норовят по жиже снеговой, но мастерство, как говориться, с годами не пропьёшь, не утрачены навыки вождения, отчего ж стариной не тряхнуть напоследок! Эх! Где мои пятнадцать с половиной!..

Тогда всё было впервые. И тоже была «Ява», только подревнее да повыпендристее. Глушаки задраны, вилки надсажены, бак и шлем чертями размалеваны...

Досталась та «тачка» мне в награду за любовь и умение железяки заводить да краски мазать — от дружка непутевого, криминально кончившего. Разумеется — угнанная была, скорее даже — уволоченная, потому как колесо заднее даже не крутилось. Мне надлежало за фантастический гонорар привести «тачку» в дееспособное и неузнаваемое состояние... Упрятал дружок металлолом этот в сарае моём, а сам через неделю-другую в битве миров уголовных пёрышко под ребро получил. Я по дружку оттосковал своё, потом понавешал строгим предкам лапши на уши насчет новообразования в сарае, да и принялся за дело. А в один прекрасный вечер выкатил «Яву» из сарая и — давай перед шпаной дворовой красоваться, шпана завистью кровоточит... Нарезал несколько кругов по двору, да осадил конька своего перед королевой двора Шушундрой, предметом ранней моей юношеской страсти, не питающей ко мне ни капли сердечности. Уж чего я только ни делал, чтоб внимание её на себя положить — никак. Я уж и песни под гитару во всю глотку, и магнитолу отцовскую в окно — ноль по фазе ! И конь мой железный ей по фигу! Даже и не смотрит в мою сторону! «Ах, так! — говорю тогда Шушундре окаянной — Ну ты еще пожалеешь об этом! Смотри!» И — газу! Окольными путями — на ментов дабы не нарваться — да за город, да на озерцо знакомое. Погодка, помню, шептала, жара стояла неимоверная. Выскакиваю из кустов на пляжик озерный, в песок колесами зарываюсь, на отдыхающих впечатление произвожу. А тут и она — вся в соку тётя, все при ней — прямо на меня несется, мяч волейбольный догоняя. «Здрасьте, — говорю, — хотите прокачу?» Та только мяч отфутболила в компанию свою, да и вспорхнула в седелку. Грудью роскошной в спину уткнулась, коленками голыми по бокам объяла, в ребра мои мальчишеские пальцами впилась. А я рассудок не теряю, у меня своё на уме замышлено, газую себе. Несёмся по тропинкам пролесочка, жертва моя еще ни о чем не подозревает, хорошо ей, радуется, визжит даже. Смелая. А я уже на трассу выруливаю, всыпаю гари до плешки, курсом на город ложусь. Тут она уже мне ребра щиплет, «Давай назад, — кричит, — я же голая!» Ну не совсем же она голая была, в купальничке таком символическом...

Тепло от этих воспоминаний — мне, пережившему еще один тот свой возраст; мне, несущемуся сквозь последнюю осень, сквозь поваливший снег... Будто и сейчас палит жара неимоверная, а за спиной сидит голая тётя, щиплет мне ребра, кричит чевой-то... Или это жар?

Я на ее панику внимания особого не обращаю — куда ж ты денешься с подводной лодки! И мы уже по городу несёмся, ментов стращаем, от желто-синей с мигалкой погони меж сараев каких-то уходим, и, наконец, во дворе появляемся, где перед всей честной компанией круги почета нарезаем, не останавливаемся — гордые потому что, а затем уж только в обратный путь пускаемся. Сколько угроз и проклятий со стороны заложницы своей я выслушал! Но уже перед самым озерцом, в пролесочке, она вдруг интонации сменила и остановить просит. А тут как раз и мотор зачихал да заглох, воздухом поперхнувшись.

— Какой кошмар, — спешиваясь, сокрушалась тётя в объявшей нас тишине.

Уложив «Яву» на откос канавы, я и сам упал в траву навзничь и, с чувством полной удовлетворенности, жуя травинку, уставился в небо. Всё, мол, тётя, до свидания. Ваши прелести мне боле не потребны.

Она тогда присела рядом.

— Ты, дурак, хоть понимаешь, что натворил? Объяснить? Объясняю: ты секретаря комсомольской организации самого крупного в городе предприятия!.. Голой!.. По всему городу!.. Это кошмар! Это кошмар! Что ты лыбишься, гадёныш?!

А время тогда другое было, тогда дела партийные — это как всё равно сейчас... и не придумаешь ничего в альтернативу. Короче, СПИД, мафия и церковь вместе взятые, такой вот геморрой. Но тогда я этого не осознавал, разумеется.

— Зато, — говорю, — у них у всех челюсти поотвисали.

— Ты полный кретин, — вздыхает с горечью моя тётя, — Меня ж весь город в лицо знает! Меня из-за этой твоей дурацкой выходки с работы уволят! Меня из партии исключат!

Я посмотрел на лицо, которое весь город знает, подумал: «Какое несчастье!»

— Простите, — сказал из вежливости, — Я же не виноват, что именно Вы мне под руку подвернулись. Да и потом Вы же сами покататься согласились... Зато у них у всех челюсти поотвисали. А Шушундра теперь, по идее, рассудком тронутся должна. Бля буду.

На том мы, собственно, тогда и расстались... Мотор долго не заводился по причине кончившегося бензина. Разобравшись в причине, я покатил «Яву» домой в руках...

А на следующий день поздно вечером, когда я в очередной раз перебирал карбюратор, в нашем дворе объявилась круто прикинутая в джинсу и кожу незнакомка. Я с большим трудом узнал в ней свою вчерашнюю заложницу. Гостья чего-то выспрашивала у нашей шпаны, а шпана в ответ указывала пальцами в сторону моего сарая. О, как поблекла в моих глазах королева двора Шушундра на фоне новоявленной! Так тебе, Шушундра, и надо! Мучайся теперь ревностью и смотри, во все глаза смотри, какие чувихи мной интересуются! Меж тем, по мере приближения этой роскошной яви, я испытывал все больший страх. Наверно, я ждал вендетты с её стороны и допускал мысль, что секретарь партийной организации — это что-то вроде мента, который имеет полное право конфисковать у меня «Яву». Если поймает.

 

— Мы вчера так и не познакомились, — сказала роскошная чувиха подойдя и протягивая мне оперстенённую длань. — Инна.

— А по отчеству? — засуетился я, вытирая об рубашку замасленную руку для рукопожатия.

— Глупый мальчишка, тебя еще всему надо учить, — усмехнулась тётя Инна. — Твой вопрос — это намек на возраст, а у женщин о возрасте не спрашивают, понятно?

— Угу, — сказал я и грязной рукой вытер сопли, нарисовав себе усы.

— А вообще, юноша должен первым даме представляться.

Я представился. А потом тётя Инна сказала:

— Я тебя искала по делу, вот для чего. Ты ведь в технике сечешь? Магнитофон сможешь починить? А то тут такая неприятность вышла. Меня знакомые, уезжая в отпуск, попросили за квартирой присмотреть, цветы пополивать, а я у них магнитофон сломала, нажала клавишу, а она выскочила. Это тут недалеко. Посмотришь?

...И я уже смотрю. Неисправность пустяковая — раз-два и готово. Вставляю кассету, пробую — работает. Музычка клёвая — сакс.

— Кофе будешь? — спрашивает тётя Инна, — Пойду поставлю. Ты с чем любишь?

— С сахаром.

— А с коньячком? — и она исчезает из комнаты.

Я осматриваюсь. Квартира — полный улёт.

— А с женщиной? — снова в дверях тётя Инна с подносом в руках. Совершенно голая.

— Кофе с женщиной? — говорит, — Не доводилось пробовать?

Чашечки парят. И — сакс... А меня колотит всего...

Руль ходуном ходит, лихорадочный луч фары в снежную стену упирается. Мгла натягивается на луч этот, меча из себя плотный поток снежных искр навстречу. Полотно дороги еще видно у самого колеса, а впереди — сплошь стена. На спидометре — 70. Это много. Это очень много для езды на мотоцикле в такую погоду. Тем паче, ежели еще при этом пятнадцатилетним пить горячий кофе с голой многоопытной женщиной да к тому же еще — секретарем комсомольской организации самого крупного предприятия города!.. Она сама берёт мою руку и кладет себе на грудь...

В следующий миг ничего не происходит. Ровным счетом ничего. Как ехал я, так и еду. Но сознание зафиксировало миг покадрово и теперь прокручивает в себе, всматривается, осмысливает...

Что же было?

А было: в пространстве, выхваченном светом фары мелькнул борт грузового фургона. Вопрос жить-нежить решили сантиметры. Вероятно, я пересекал перекресток. Я был близок к тому, чего хотел. Сие осознаю задним умом. Меня и без того давно уже колотит, а по мере осознания, сущая лихорадка мною овладевает. Наконец я сбрасываю газ, останавливаюсь, глушу мотор. Я не могу совладать с собой: я же твердо решил уйти из жизни! Какая мне, в конце концов, разница — как! Эффект нужен? Полет в космос? Взрыв над городом? Нет... Нет!!! Я это вдруг понимаю: оказывается, я просто... просто НЕ ХОЧУ! Я боюсь неизвестности. Боюсь своей философии. Боюсь смерти, наконец... Оказывается, я жить хочу. Хочу, невзирая ни на что! Пусть, согласно моей философии, мне уже пора; пусть я последняя скотина в глазах всего человечества, пусть! А я хочу жить. Со всеми. По одному разу.

Мне страшно. Я один в кромешной обложившей меня мгле, холодной, мечущей снеговые хлопья. Вокруг на многие километры — ни души. Я промок до мозга костей, я безнадежно болен, у меня жар... Еще минуту назад всё было до лампочки, я был полон решимости оставить свое тело и запускал его, зная, что оно мне впредь никогда уже не потребуется, никому не потребуется, и не желал никакой ничьей заботы о нём — о последе. Но теперь у меня началась паника. Я зашел слишком далеко и только теперь обнаружил в себе спортивный к жизни интерес. Меня лихорадит с бешеной амплитудой. Неужели я умру?! Нет! Все мои помыслы теперь — выжить. Я даже не даю себе в этом отчета, просто с этой минуты начинается борьба за жизнь.

Я двигаюсь в обратном направлении. В сторону рассвета. Нет, я не могу ехать, я не могу совладать со взбесившимся рулём... Я не могу катить мотоцикл, у меня нет сил... Я не могу его удержать, он слишком тяжел... уже не могу идти... Будь Маресьев — моя фамилия, я бы полз. Но я стучу в окно деревенской избы:

— У вас половичка не найдется, переночевать...

 

Глава XLIV. БОГОМАТЕРЬ

 

Солнышко в глаз! То — в левый, то — в правый. Это как посмотреть. А сон ускакал. Пытался хватать его за постромки, но — ускакал. Что-то с любимой было связано...

...И всё-таки — не любимая. Рукопись мог взять кто угодно — только не любимая. Василий, к примеру, гегемон хренов, обблевавший «мир прекрасного». Или — Мальвина. Точно: Мальвина! Она и баксы подложила, такие деньги у Ипполитовича — монета разменная... Но любимой — я всё равно не прощу! Из принципиальных соображений. Потому что я хочу жить. Хотя бы по одному разу. Со всеми. А прекрасным семьянином быть больше не хочу. Из-за рукописи. Я не прощу любимой рукопись, исчезнувшую из тайника. Хотя и убежден, что она, любимая, тут ни при чём...

За стеной закудахтало, заскрипело, грохнуло, Я хочу жить со всем, что там шевелится!

Я нахожу себя на топчане в узком пространстве меж печкой и крохотным оконцем. По двору бродит собака и девка в тулупе — хозяйка приютившей меня убогой избенки — уж не помню: какой по счету из тех, в которые постучал. Люди боятся открывать двери ночным непрошеным гостям, а вот молодая одинокая — оторвалась от кормления младенца грудью и впустила... Участие сердечное выказала... С самогонкой домогалась — уговорила соточку выпить под огурчик соленый с сальцем — чтобы не заболеть... Постелила в комнате... А пока младенца своего уколыбеливала, я за печкой на топчане уснул...

Я смотрю на неё сквозь окошечко и думаю о том, что жить хочу по одному разу отнюдь не со всеми, что вот с ней почему-то не хочу, хотя, чисто по-человечески, я ей, конечно, признателен за ночлег; хотя чисто теоретически я мог бы её даже любить и делать с ней детей... А мотоцикла моего в окошечко не видать, он с другой стороны избенки оставлен, прямо у калиточки. Это хорошо.

На стене — ходики, время — к полудню.

И что ж у нас получается? Ну-ка болт к носу прикинем, где он там, этот болт... Ага, вот он, на месте. Тепленький. Без дела пропадает... Ну-ка к носу его... И получается, что именно сегодня... Да-да, сегодня должна вернуться любимая. По-хорошему надо бы позвонить, уточнить. Впрочем, поезд один — поздно, около полуночи, прибывает... Так что, можно и не звонить, но к поезду подойти — дело святое. И начнется: ванну помой, бак отнеси, шарик надуй... Вероятно, это будет продолжаться совсем недолго, там — глядишь — и в тюрьму. Но это — там; а всё, что там — фиолетово, ибо что воля, что неволя... Но ещё есть СЕГОДНЯ, неумолимо истекающее, ускользающее золотой рыбкой, способной исполнить любое желание. Последняя затяжка свободы... Завтра проснусь мужем и отцом, прекрасным семьянином, а сегодня еще можно... Сегодня еще много чего можно... Черт, откуда что берётся! Дела — конец света, а в душе — колокольчики. Да и в теле — звон, а ведь не верил, что проснусь... А время, говоришь, к полудню движется?.. Полдень... Это слово нам о чем-то говорит... Суицид, вроде как, у меня предполагался на полдень... Эффектный такой суицид, зрелищный... Вот потому, наверно, и настроение — что живой остался. А еще тётю Инну звал смотреть... Хрен вам всем! Не видать вам смерти моей! Стоп-стоп-стоп... Тётю Инну, говоришь?.. Так что же это мы с тобой, братец, мурлом щелкаем. Вставай, проклятьем заклейменный! Инка, если она, конечно, придет — это наш вариант. Но прежде спросим себя еще раз: нам это надо? И ответим:

надо!

Спасибо, хозяюшка, за заботу твою, за шмотки у печки просушенные... И прости, что ухожу по-английски, пока ты там огорода обход делаешь... Покачаю напоследок колыбель, чтоб безотцовщина зашевелившаяся не проснулась и — ходу. Откачу коника двухколесного подальше, седлаю верхом и покачусь с горочки. А там и передачу воткну — зашуршат поршня, зашипят покрышки, вновь скелет продует ветром — это я к Инке лечу.

Я об Инке — самого хорошего мнения. Она классная, она настоящая. Я когда о ней вспоминаю, мне тепло делается и всегда желание... Вот есть такие женщины, которые делают вид, что они не женщины вовсе, а производственники среднего пола. Инка не такая. У нее, даже если на ней комсомольский прикид был, всегда сосочек сквозь кофточку торчал, и ложбинка промеж грудей светилась взору встречного. Но обыкновенно она в черную кожу рядилась и тогда главное её достоинство — ноги. Это я сейчас так рассуждаю, а меня-мальчишку в своё время все эти женские прелести смущали, я её стеснялся при людях... Я всегда об Инке вспоминаю, когда на мотоцикле еду. А мне бы про любимую думать, ведь она сегодня возвращается...

Обратив мальчика в мужчину, комсомольский лидер с огоньком в груди продолжил работу по дальнейшему совершенствованию... Следующим сломался холодильник. С его починкой возникли маленькие трудности, но комсомольский энтузиазм взял верх, и смена позы сразу дала результат. Потом была деревенская банька; там ничего не ломалось, но, дабы не нарушать традицию, мы повозились немного с тазиком. На следующую баньку Инка клятвенно пообещала мне плюрализм. Я не знал что это такое, но на всякий случай с восторгом согласился, а уже дома прибег к самообразованию и нашел в словаре, что «плюрализм» — это половой акт со множеством сексуальных партнеров. Много лет спустя, услыхав это слово из уст последнего генсека, я долго не мог понять, что именно он имел ввиду.

Парк. На перекресточке аллей под противопожарным транспарантом — моя «Ява», к жизни воскрешенная, взвешенное колесо переднее качается под тяжестью золотника туда-сюда, как маятник. Оно долго так может. Я — на заднем колесе верхом, задом наперед, в позе мыслителя. Инку жду.

...С плюрализмом не получилось. Из-за моей принципиальности, что ли... Короче, Инка сама все испортила — она познакомила меня со своим мужем, весьма примитивно скрывая факт моей с ней связи, и мне стало не по себе от всего этого. У них были дети, двое, он к ней очень по доброму относился, и вообще он был симпатичный парень, мне было по-человечески жаль его. И я зарекся от встреч с Инкой, невзирая даже на то, что на прощание она мне прочитала внушительную всенощную лекцию, мораль которой: не путай семейную жизнь с личной, в семейной будь мудр, а в личной не знай пределов. А я зарекся. Потом уже поступился принципами и несколько раз, с интервалом примерно в год, мы отрывались с ней по полной программе от всей души. И лишь когда я ознакомился с полным списком её сексуальных партнеров, я завязал с ней окончательно, не желая быть писком в этом полифоническом хоре. А там и сам женился, и стал прекрасным семьянином... А там и на мотоцикле ездить перестал, а я об Инке думаю, только когда на мотоцикле...

А вот и она нарисовалась в арке парковых ворот.

— Не хотите ли прокатиться, мадам, — спустившись накатом с горы, останавливаюсь подле нее.

— Мадмуазель, — кокетничает Инка.

Я оцениваю мадмуазель критическим взглядом — хороша. Годы не старят её, но придают её облику особую роскошь, изыск. Хочу-хочу!

— Инна, — говорю, — если я тебе сейчас начну лапшу на уши вешать, тебе станет скучно. Поэтому позволь сразу к телу. Ты как насчет полуденного секса?

По реакции радужной оболочки её глаз, вижу — не попал. Перестраховываюсь:

— Это я так. Разговор завожу. Ну так как? Что-то у нас разговор не клеится... Ты вообще-то в поливе кактусов сечешь? Тут одни мои знакомые в отпуск уехали, кактус просили полить... Блин! Да не смотри ты на меня так! Ну хочу я тебя, хочу!

— А кто-то зрелищ обещал? Я вчера уж невесть что подумала...

— Правильно подумала. Представь картинку... — и я, изощренно жестикулируя, расписываю Инне во всех цветах радуги сценарий предполагаемого моего суицида, заканчивая словами: — ...но этого ты не увидишь, потому как я вдруг возжелал тебя и через это желание к жизни вернулся. Помоги мне, Инка! Я тебя по-человечески прошу.

Я настолько прочувствованно воззвал к её помощи, что будь передо мной даже та фифочка педиатрического вида — и та не отказала бы. А Инка говорит:

— Тебе к Богу надо обратиться. Это единственный путь спасения. Прими Бога в сердце — обретешь равновесие душевное. Сатана тобой правит, душа твоя черна как деготь. Но свет рядом, вот он, только открой сердце для него, и тьмы — как не бывало. Обуздай похоть свою, вознесись мыслями к Богу, ибо в Святом Писании сказано...

— Стоп-стоп-стоп! Не верю. Не убедительно. Еще раз то же самое с начала, пожалуйста.

Инка терпеливо повторяет всё сначала, развивает тему дальше, сыплет библейскими цитатами... Мне хочется кричать. Но я на богословский манер смиренно подпеваю ей «Амен». Потом всё ж обрываю на полуслове гнусным шантажом:

— Короче, Склифасофский. Ты тут можешь сколько угодно разглагольствовать, я это не воспринимаю иначе как обезьянничанье. Ты обезьяна, Инка! Давно ли ты компартии молилась! Когда все были комсомольцами и коммунистами — ты была первой комсомолкой и коммунисткой, теперь все поголовно строем в колонну по два — к Богу шагом марш! Ну и — кадило тебе в руки! Завтра новый идол вырастет — ты будешь первая молиться ему, что, не так? Но, если ты мне сегодня не отдашься... Ты прости, Инка, ты сама меня учила вопросы ребром ставить... И я это серьёзно говорю, потому что мне по-фигу. Если ты мне не отдашься, я конкретно кончаю жизнь самоубийством. Пойми правильно: я с жизнью кончать решил независимо от тебя, ты тут вообще не при чём, но ты меня можешь спасти. Это я, как бы, для себя рулетку такую придумал, чтобы дать себе последний шанс. Даешь себя — я живу, не даешь — до свидания. Вот посмотри на эту аллейку еще раз, на этот транспарант... Хочешь, в нём будет ба-а-альшая дырка?.. Решай сама: какой грех брать на душу. Причем, я прекрасно осознаю, как подло я поступаю, ставя тебя перед таким выбором, В общем, в твоих руках жизнь человека. Ну пусть даже не человека, а всего лишь — маленького ничтожного человечка...

— Во-первых, — говорит Инна, — при всём этом твоём красноречии, я не верю, что ты сможешь...

Для убедительности я начинаю дрочить ногой заводную педаль. Инка продолжает:

— Тебе нужен Бог, душа твоя просит Бога! Ты на пороге в его храм, это сердце моё мне подсказывает, но сатана тебя опутал... Тебе просто не хватает капельки человеческого участья, и я готова тебе его оказать, готова взять тебя за руку и привести к Богу...

— Женщина! — кричу, — В чем ты видишь человеческое участье?! Да проходили мы всё это! Партсобранья-молебны. В болтовне о Боге и смирении ты видишь человеческое участье? В церковных ритуалах? И вообще, при чем тут Бог?! Зачем нам третий-лишний?! Да только Ты! Вот Ты одна можешь доставить мне сию минуту Свое человеческое участье, потому как я к Тебе обратился. Но только не болтовней о религиозных основах бытия, от которых тошнит, но — теплом физическим тела твоего. Я здесь перед тобой не мощь смердящая. Я живой ещё! Я буйства крови хочу, оргазма хочу, и тебе хочу того же!.. Блин, во, понесло меня!.. И кому я это всё говорю! Ладно б — кому другому, так ведь — тёте Инне говорю! Это я её, я — тётю Инну, а не наоборот, — так красноречиво в люлю зову, кто б мог подумать! Уссаться!.. Но ты решай давай, а я на всякий случай буду пока к взлету готовиться. Хотел, было, ещё пожить, да знать, не судьба...

Опрометчиво дергаю ногой педаль, и мотор — вот досада! — заводится с полвтыка . Впихиваю четвертую передачу и бросаю сцепление — чтобы заглох. И остервенело пытаюсь завести снова, но теперь уже при незаметно выключенной «массе».

— Так. Хорошо, — приняв волевое решение, говорит Инна. — Но прежде мы сходим в церковь.

Я соглашаюсь со снисходительной миной деланного недовольства. Я понимаю её примитивную хитрость — во храме меня хочет в веру обратить! Что ж, пусть дерзает, может, что и получится. Я сильно противиться не буду. К тому же, я давно не был в церкви, ажно со дня венчания с любимой. От того дня в воспоминаниях только и осталось, что — сальное проспиртованное лицо батюшки, грехи прихожан конвейером отпускающего, мои — в том числе. Нет, вру... Церковь очень красивая была... Та, в которую мы пойдем с Инной много беднее.

Инна заводит собачку домой, попросив меня подождать её у подъезда. У неё, видите ли, какие-то специальные евреи гостят, и мне нельзя в таком виде! Вид у меня и вправду — космического пришельца, принимавшего участие в революции. Мотоциклетный шлем она уносит с собой. В церковь мы отправляемся пешком. Я оглядываюсь на мотоцикл, оставленный подле её дома и допускаю мысль, что к моему возвращению он будет угнан.

Идём. Инна уверяет меня, что религия и коммунизм — две большие разницы, аргументируя тем, что в наш город недавно приезжали англичане с религиозной миссией и двое из них останавливались у нее в доме. Мол, эти англичане — удивительные люди, говорят на английском, но и русский хорошо понимают, а в следующем году, возможно, снова приедут. Они её совершенно не домогались, всё общение было исключительно духовным. Муж от нее ушел давно, и вообще со всяким развратом надёжно покончено. Мужчину не имела давно. Как давно — и не вспомнить. Но с англичанами не спала — только духовное общение. Англичане подарили Инне кассету с обалденно-небесной музыкой. А сейчас у нее евреи гостят, тоже с религией связано. А мне все-таки необходимо придти к Богу, потому что от этого я всё равно никуда не денусь.

Едва войдя во храм, Инна оставляет меня одного и скрывается в недрах священного интерьера, где-то за кафедрой. Я тотчас от самых дверей принимаюсь молиться. Дабы внешне мои телодвижения выглядели правильно, я добросовестно подражаю не менее добросовестной старушке, вероятно, нагрешившей без меры — уж больно старается. Что бормочет при этом старушка — мне не дано знать, моя же молитва выглядит примерно так:

— Господи Боже Всесильный, во храм пришел к те, приемли мя. Не атеист я впертый и никогда им не был, хоть по малолетству своему недоразвитому, бабушку свою покойную до белого каления доводил, измываясь над ней богохульничаньем, чем и свел на тот свет её. Кричал я гортанью своей окаянной «Бог дурак!» и дерны под ногами моими не двигались, только бабушка руки за голову закладывала да к тебе взывала, чтоб недоумка простил несмышленого. И не единый то грех мой, ибо как был недоразвитым в малолетстве своем, так и теперь таковым остаюсь, и множатся грехи мои лавинообразно, ну так ты их по возможности там аннулируй, ежели успевать будешь. И нонеча пред лицем твоим прошу отпущения греха, что свершу в угоду плоти своей, душою маясь при том, беспокоясь, стало быть. Гнусный шантаж применил я к деве, любви её плотской домогаясь. И вышла проблемка у меня в этой связи: не знаю я, где деву себе в удовольствие поиметь да так, чтобы и та эстетическое наслаждение от интерьера получила, и я чтоб не в накладе остался, потому как, хоть и водится у меня ещё от сотни, тобой ниспосланной, пятьдесят баксов, а жалко мне их. Не приведи Господь — какому тюремщику взятку давать придется...

Инна образовалась в кадильном пространстве, смотрит на меня издалека промеж свечей — ни дать ни взять — мадонна. Одобрям, — говорит её взгляд набожный, а палец указательный к себе зовёт. Приближаемся друг к другу метафизически.

— Я с батюшкой поговорила, он просит тебя на аудиенцию. Пойдешь?

И мы идем в заалтарный покой. Проходя мимо, в старушке, с которой телодвижения копировал, ту самую бабку узнаю, у которой водку давеча покупал. Делаю бабушке ручкой и, влекомый Инной, ныряю в дверь с надписью «Вход посторонним воспрещен!»

— Оставь нас любезно, дочь моя, — говорит живчик в сутане, обращаясь к моей спутнице, а мне указует на место рядом с гробом в оборочках: — А ты присядь, сын мой, долгий может разговор у нас получиться...

Но разговора не получается, потому как тотчас из арки, ведущей в секретное царство, возникает бледный пингвин с выражением счастливой озабоченности на клюве; он подбегает к святому отцу и во всеуслышанье шепчет ему на ухо:

— Илларион, тут по сотовой связи, помнишь, мы мормышку закидывали? Всё! Мальцы крутанулись. Машина только что пришла с товаром. Прямо из Австрии. Надо разгрузочку организовать, ну и обставить это дело, как полагается...

Пингвин все еще нашептывает святому отцу, а тот уж в эту самую потайную дверцу щемится, лишь бросив прежде, чем исчезнуть: «Одну минуту. Я

сейчас.»

...Мне скучно. Я отстукиваю пальцами по каменному гробу, нахожу перед носом табличку, поясняющую, что это не гроб, а усыпальница некоего Святого Лаврентия. Всё равно — скучно. Задрав голову, изучаю свод. Мне бы этот свод расписать! Таких бы дев намалевал! А на эти... на антресоли поставил бы Оркестр Незаживающих Ран — симфонический рок играть, и — чтобы никаких попов!...

Встаю, прохаживаюсь взад-вперед. Мой взгляд натыкается на бутылку 0,7 с надписью «Кагор» подле бюро скромно стоящую. Дверца бюро приоткрыта — внутри целое подразделение таких бутылок. Не без опаски, дегустирую с горла ту, которая початая — «Кагор» настоящий! Хожу себе дальше. Еще дегустирую. Снова хожу. Теперь заглядываю в церковную книгу, что на гробу, читаю в графе «Приход»:

- от продажи крестиков 898 000 руб.

- от продажи иконок 1 390 500 руб.

- подати 1 879 200 руб.

- прочие 7 900 000 руб.

В графе «Расход»:

- закупка крестиков 150 000 руб.

- закупка иконок 400 000 руб.

- закупка святага вина «Кагор» 14 600 000 руб.

 

«Нормальный расклад», — думаю.

— Инна, — выглядываю из сокрытых покоев, находя ее пред свечами невдалеке, — Иди сюда, — зову негромко, — Хочешь постебаться?

Она заходит.

— А где батюшка?

— Сейчас придет. Иди сюда. Не бойся, тут никого. Смотри, — и я ей показываю записи.

Инна, склоняется над книгой, но ей не смешно. Не смешно, и все тут. Я ей втолковываю, что это очень смешно, когда одна статья расхода (и какая!) больше всего прихода, а сам рукой одежд её касаюсь. Едва-едва. Как бы невзначай в складках плаща её блужу. Вот струнку нащупал, принялся шаманить, однообразную аборигенскую мелодию на ней наяривая. Инна, поди, и не замечает, как механизмы её потаенные включаются, давно никем не беспокоимые. Но механизмы исправные — только пыль с них стряхнуть... Так и стоит она, застывшая, над книгой склонившись, об усыпальницу Святого Лаврентия локтями оперевшись, глаза только зажмурила... И я подле нее, вроде как и ни при чем тут вовсе. Но спохватывается: «Ой, что мы делаем, прости Господи!..», но это не протест, а лишь мольба о пощаде. Я щажу. «Почитай мне Библию,» — говорю, придвигаю к ней букварь архиерейский, приготавливаюсь слушать и дальше ловеласничать. Скоро забываю о своих греховных намерениях, ибо жаркий диспут меж нами разгорается — моя философия оппонентом Библии встаёт. И сыплет Инна цитатами из учебника, позиции архиепископов отстаивает, а у меня своё видение мироздания, только слов не хватает, нарисовать его. Час-другой-третий спорим — никакого консенсуса. И тогда я в качестве аргумента в объятия её свои заключаю, откровенную ладонь Инне на грудь кладу... Та отталкивает меня, решительно отбегает на два шага и столь же решительно складывается, опускаясь на краешек архиерейского стула, голову меж колен прячет, сверху ладонями покрывает, будто ждет кувалды небесной. Так и замирает, ибо нет у неё контраргумента — только плечи еще вздрагивают в неестественных конвульсиях. А я пригубливаю «Кагора», наливаю в бокал ещё и со словами: «Господи Боже великодушный, прости, ежели что не так,» — несу бокал деве моей. Опускаюсь пред ней на колени.

— Прости. Погорячился, — говорю и, помолчав, пускаюсь в воспоминанья, — Знаешь, ты для меня... Я никогда не забуду...

— Что это? — спрашивает, голову подняв.

— Это святое вино. Выпей, причастись. ...А помнишь...

Она пробует. Пьёт... А я говорю и снова музицирую на струнках её сокровенных, с самого начала — с рук её — мелодию начинаю... И нет нам уже спасу никакого от вожделения нашего обоюдного, но моё вожделение с оглядкой, а её — святых вон выноси! Она помнит! Она, конечно, помнит... А батюшка про нас, разумеется, надежно забыл — у него свой брачный танец с сотовой связью. Это вовсе не значит, что другие служители церкви оставили нас без внимания... Но о них — в следующем абзаце.

Бедная, слабая женщина! Она совсем потеряла рассудок и забыла где находится! А я, подлый мерзавец, укрывшись за её плечом, потягиваю из бокала святое вино, а другой рукой уже проник в самый её заповедник и кручу мокрый носик зверька, обитающего в потаённой норке. Я хочу иметь Инну здесь — на усыпальнице Святого Лаврентия, и чтобы трусики её висели на кресте. Но не могу себе позволить такого богохульства, посему и оглядываюсь на потайную дверцу, ведущую в подземное царство, а там... пингвин! Даже нет — одни его глаза. И в приоткрытой двери, на которой надпись «Посторонним вход воспрещен» — тоже глаза. Ну а потом эти фрески... Глаза, глаза всюду! И не поймешь: где живые, а где нарисованные. А пингвин уже клювом щелкает, крыльями машет... Инна осматривается спящей красавицей, от многовекового сна только что отошедшей, а потом взвивается вся, крестным знамением на себя кладет, мечется, места себе не находит. И я вслед за ней. Мы уж выскочили было прочь из оскверненной нами святыни, да я Инну за руку — и под хлопающими пингвиньими крыльями назад волоку, к усыпальнице. Та упирается изо всех сил. Да я ж теперь — не похоти для, а грехов во имя искупления! И хочу, чтоб дева моя видела: купюру зеленую полусотенную из кармана достаю, да на гроб слюной приклеиваю, а чтоб пингвин не спёр, инвентарной ручкой в статье «Приход» церковной книги такую запись делаю:

Амортизация усыпальницы Святого Лаврентия — 50$.

Пока писал, Инна вырвалась-таки да и исчезла. Сумочку свою подле усыпальницы забыла. Догонять её бросаюсь, да только нюх на след потерял. Вокруг церкви оббежал, вниз по улице метнулся, вверх — нет нигде моей девы. К дому её подхожу — сердце — ёк! Нет и «Явы» моей! Закурил с горя и давай топтать следы туда-сюда перед подъездом — жду. И года не прошло — идет.

— Ты... сумочку свою забыла, — говорю виновато ей навстречу, вкладываю в руки эту самую сумочку и продолжаю удерживать её вместе с руками. Долго молчу, не зная, как себя вести в таких случаях, а Инна суровая — как приговор военного трибунала. Наконец, выпускаю сумочку вместе с Инной:

— Бог с тобой. Суицид отменяется, — сказал и пошел.

 

Глава XLV. ПОЛИВКА КАКТУСА

 

— Эй! А шлем? Ты свой шлем будешь забирать? — кричит Инна мне вослед.

Я машу рукой, не оборачиваясь.

— А где мотоцикл твой? — спохватывается.

Теперь оборачиваюсь и, шагая задом, складываю ладони рупором и кричу:

— Мой мотоцикл угнали!

— Как? — шепотом спрашивает Инна.

— Так. — шепотом отвечаю я.

...Теперь мы шагаем рука об руку в метящейся декорации вечерних огней. Мимо нас летят фары, над нами снуют строчки рекламы, ну и фонари, витрины, окна... Я уже ничего не хочу от Инны, мне бы к встрече с любимой себя хоть немного подготовить, хотя бы побриться да переодеться. У меня еще есть немного времени — попасть домой и оттуда — на вокзал.

— Надо бы в милицию заявить, — всё ещё переживает Инна по поводу

мотоцикла.

Я машу рукой, мол, забудь.

— Рано или поздно это должно было случиться. А в милицию заявлять... Это не первый мотоцикл, который у меня угнали...

— Но что-то же делать надо!

— Я бы поесть не отказался да и выпить чего-нибудь. Ты «Кагора» с собой случайно не прихватила? Жаль. А вообще, мне домой надо.

— А как же мотоцикл? Тебе не жалко?!

— На всё воля Божья. Бог знает что творит. Мой мотоцикл теперь в руках того, кому он нужнее.

— О каком Боге ты говоришь? Ты же безбожник лютый!..

— Нет, Инна, нет! Из всех верующих я, может быть, самый верующий, как ты этого не видишь?!..

Мы идем и продолжаем разговор о Боге. То есть, я говорю, как я это дело понимаю... А понимаю я это дело так: Бог — это и не Бог вовсе, а такой коллектив, братство, вернее сказать, общность душ, воплотившихся во плоть на том — высшем уровне. Мой Бог вовсе не равен Богу ближнего моего, ибо мой Бог — это всего-навсего общность душ моих родных, близких и тех, кто меня знал, ушедших в мир иной прежде меня — вот они-то и курируют меня на земле — каждый в меру своих интересов и способностей. Я совершенно чётко знаю, что есть в настоящий момент мой Бог. Мой Бог — это: мой убитый подонками в отрочестве младший братишка, моя мама и мой друг... Причем, друг — он в моём Боге больше всего места занимает — он был немного «не от мира сего», но понимал меня, как никто... Вот три кита составляющих моего Бога, а сколько еще бабушек и дедушек, дядь и теть, учителей всяких, просто знакомых, завистников, недругов и даже тех, кому мне довелось только дудеть на похоронах — т.е. инфузорий, медуз, акул, дельфинов и прочей плотвы вмещает в себя мой Бог! Люди вокруг мрут как мухи, впрочем, далеко не всякая душа присовокупляется к Моему Богу — лишь та, которая коснулась меня в зе<

Загрузка...

© 2013 wikipage.com.ua - Дякуємо за посилання на wikipage.com.ua | Контакти