ВІКІСТОРІНКА
Навигация:
Інформатика
Історія
Автоматизація
Адміністрування
Антропологія
Архітектура
Біологія
Будівництво
Бухгалтерія
Військова наука
Виробництво
Географія
Геологія
Господарство
Демографія
Екологія
Економіка
Електроніка
Енергетика
Журналістика
Кінематографія
Комп'ютеризація
Креслення
Кулінарія
Культура
Культура
Лінгвістика
Література
Лексикологія
Логіка
Маркетинг
Математика
Медицина
Менеджмент
Металургія
Метрологія
Мистецтво
Музика
Наукознавство
Освіта
Охорона Праці
Підприємництво
Педагогіка
Поліграфія
Право
Приладобудування
Програмування
Психологія
Радіозв'язок
Релігія
Риторика
Соціологія
Спорт
Стандартизація
Статистика
Технології
Торгівля
Транспорт
Фізіологія
Фізика
Філософія
Фінанси
Фармакологія


Труп, найденный в парижских кустах

 

В ноябре 1980 года появилась в магазинах Франции моя первая книга, роман «Это я, Эдичка» под французским названием «Русский поэт предпочитает больших негров». Мной стали интересоваться журналисты. Механизм был простой: они получали мой телефон у пресс-атташе издательства, у девушки Коринн, и звонили мне. Тогда под предлогом, что они журналисты, ко мне проникли несколько отличных людей и потом надолго остались в моей жизни. Пришел ко мне Доминик Готье, тогда он представлял газету XIII аррондисманта, позднее образовал вместе с друзьями издательство Dilettante, в свое время они опубликовали несколько моих книжек, а сейчас они — раскрученное модное издательство. Появился тогда впервые в моей жизни Тьерри Мариньяк, явился вместе с неизменным его другом Пьер-Франсуа Моро. Пришли они с «радио-либр», то есть с негосударственного «свободного» радио. Радио тогда закрыли, страна жила ещё под Жискаром д'Эстеном, в газете «Фигаро» на последней странице время от времени печатались фотографии гильотинированных, так что какие там свободные радио. Позднее свободные радио расцвели уже при Миттеране. Тьерри был в рваной кожаной куртке, Пьер-Франсуа — в длинном плаще, ботинки их оставляли желать лучшего. Мы сдружились. Сдружились так крепко, что за Тьерри только что, всего лишь какие-нибудь две недели назад, закрылась дверь в квартиру, в которой я пишу в Москве эти строки.

Интервью со мной они всё же пристроили, но не на радио, а в журнал «Актюэль». Через некоторое время они пригласили меня «к себе». Пьер-Франсуа снимал квартиру на Пигалле, в знаменитом квартале проституток и секс-шоу. Так что, чтобы найти его, мне пришлось несколько раз спрашивать дорогу у раскрашенных трансвеститов и просто проституток, они там гуляли по всем переулкам. Вот не помню, был ли там Ален Браун, в тот вечер. Мы все сидели на полу, курили гашиш и пили виски и джин. Французское вино парижские юноши презирали. Вместе с нами присутствовало очаровательное создание — тонкие ножки в белых чулках, хрупкие плечи, гривка блондинистых волос, юное подкрашенное личико, её звали Пиколь. Порок в таком обличье, как у Николь, меня всегда безудержно привлекал, поэтому все внимание моё было направлено на эту парижскую девочку. Жила она где-то рядом, была соседкой Тьерри, и когда он выразил желание показать мне свою среду обитания, я пошёл. Там был арабский квартал, полчища детей, а его каморка, как полагается — голая, матрац на полу, книги в изголовье. Показывая мне своё жилище, как я понял, он как бы хотел обозначить, что они тоже живут, как я, что у них ничего нет. Братья по классу. А меня интересовала Пиколь.

Чётко помню нас на площади Республики в полупустом обувном магазине отца Алена. Среди коробок с обувью лежат связки брошюр — тираж первого номера журнала «Acte gratui», то есть милосердный удар, удар, которым приканчивают. Редакторами были, конечно, Тьерри и Пьер-Франсуа. Тираж оплатил отец Алена: мсье Браун. Как потом выяснилось, мсье Браун был готов оплатить любое дело, лишь бы Ален занимался делом. Носатый, тоненький, насмешливый, гладко зачёсанные назад чёрные волосы, всегда подчеркнуто элегантно одетый, Ален есть у меня в книге «Укрощение тигра в Париже», там он выведен под именем Фернана, а его подруга названа Адель. На самом деле его звали Ален Браун, а её Сесиль. Её до сих пор зовут Сесиль , а его звали Ален , ибо не так давно его нашли в кустах в Париже мёртвого. Он несколько дней уже лежал в парижских кустах дохлый, и даже стал, как рассказывают, вонять.

А в 1981 мы склонялись над «нашим журналом», радостные. Там был и мой материал, и затем я участвовал во всех номерах, кажется, их вышло семь. Там были фотографии Сержа Ван-Поока, и он находился вместе с нами тогда, разглядывая журнал, наш журнал. Судьба Сержа также трагична: он умер в 1984-м, в ванной, внезапно, от опухоли мозга, этот здоровый высокий парень с крепкими ногами, бывший всем остальным ребятам как папа. Сдох, словно муха! Умер, когда стал уже знаменитым фотографом — например, вышел огромным тиражом путеводитель по Парижу, на обложке его остался на память нам сам Серж и его подруга. На фоне Эйфелевой башни, в носках, с вытянутыми лицами… так он и ушёл в вечность. По какой причине его туда вызвали, оторвав от успешной жизни, от подруги и обожавших его двоих приёмных детей, конечно, узнать невозможно. Вечность — там ждут, впрочем, всех.

До того как умереть в ванной, Серж успел однажды спасти Алена. Случилось это вот как. Надо сказать, что их история — компании талантливых молодых, но гнилых парижских ребят — есть и история их поколения. Франция — старая страна с жёсткими на самом деле нормами жизни, там нет места для молодёжи. Её стараются спешно состарить, загнать в режим «работа-досуг-уикэнд». Ален хотел сплошного досуга, деньги были у родителей, ему было скучно. Все они родились ещё в старой вертикальной структуре старого Парижа. Это когда в одном здании внизу жила консьержка с детьми, этажи выше занимали буржуа, а на самом верху жили самые бедные, там и потолки были ниже, и в chambre-de-bonne, то есть комнатах для служанок на чердаке, жили служанки, часто с детьми, и студенты. И вся детвора играла в одном дворе, то есть дети буржуев с детьми консьержки и с детьми служанок и рабочих с верхних этажей. Там они все и познакомились. Тьерри, Пьер-Франсуа, сын добропорядочных евреев-обувщиков Ален Браун, Серж Ван-Поок, и сын армянских эмигрантов Габриэль, и сын консьержки Фернан. Настоящий Фернан (я уже сознался, что почему-то передал в «Укрощении тигра» это имя Алену) — настоящий Фернан был вором, сидел в тюрьме, торговал наркотой и умер от передозировки в 1990-м, будучи продавцом газеты «L’Idiot International», вот какие бывают повороты судьбы! Кстати сказать, феодал, директор газеты Жан-Эдерн хитро и коварно использовал его смерть от овердозы, выдав её за героическую смерть на боевом посту распространителя опасной, субверсивной для государства газеты «L'Idiot International». Он зашёл так далеко, что подкупил жену Фернана — несчастное создание, оставшееся в одиночестве доращивать ребенка, подозрительно любившего стрелять из пока игрушечных пистолетов. Более того, Vieux недоплатил жене Фернана, чем до сих пор возмущается Тьерри.

Вертикальная структура города — человечнее, слов нет. Вместе с детьми буржуа, я помню, мы ходили к жене Фернана в квартирку с ободранными до деревянных рёбер стенами. Сопливый ребенок, холод, ребята отнесли ей немного денег, Фернан сидел в тюрьме.

Последующие поколения жили уже по горизонтальной схеме: кварталы рабочих — за пределами Парижа; буржуа все в хороших кварталах. Так что следующему поколению воров Фернанов будут помогать только такие же Фернаны, поскольку маленькие буржуи вырастают уже по горизонтальной модели городского общества города Парижа и не знакомы с ворами.

Ален постоянно читал. У него была отличная эрудиция, чувство юмора, элегантность, он был добрый мальчик. Но делать ему на земле было абсолютно нечего. К тому же его первая любовь — некая Лулу — умерла в нежном возрасте от овердозы героина и сломала жизнь Алена, он остался вечным вдовцом. В те годы его сопровождала верная Сесиль, готовая с ним в огонь и в ад, но Сесиль была тоже носатенькая, небольшого роста, аккуратная девочка с ирокезом, выжженным спереди до желтизны подсолнуха. Какая была Лулу, я не знаю. Если такая или подобная юной бестии Николь (я постоянно встречал её тогда, но у неё был хмурый мужлан-парень, говорят, он даже бил её), то она стоила вечной тоски. Ален честно и настойчиво несколько раз пытался покончить с собой. В тот случай, когда его спас Серж, он обставил своё самоубийство исключительно по-эстетски, красиво, в лучших традициях французского дендизма и декадентства. Ведь он был очень культурный мальчик. Это он рекомендовал мне прочесть книгу фашиста Дрие Ла Рошеля «Безумный огонь», крайне эстетское, умное и немыслимое по-русски творение. Такой себе самоучитель для фашиствующих эстетов. Это была, оказывается, его любимая книга. Ален обставил своё самоубийство: он хорошо пообедал, снял номер в хорошем отеле, купил и расставил повсюду цветы. Слушая «Кози фан тутти» Моцарта, он впустил в кровеносную систему порцию героина. Послушал ещё и добавил героина. Затем он честно выпил содержимое целой банки таблеток и стал ждать встречи с Лулу. Что-то не сработало, или Лулу сказала ему, чтобы он жил, или наказала попрощаться с Сержем, но он позвонил Сержу сказать последнее «Прости!». Сказал.

— Где ты находишься, идиот? — заорал Серж.

— В отеле грёз и цветов, — отвечал Аден. — На седьмом небе.

И, продекламировав несколько строчек Бодлера, выронил трубку.

Видимо, интуитивно понимая своего друга и за пределами человеческих смыслов, Серж взял такси и объездил отели седьмого аррондисманта. В одном из них, в название которого, да, входило слово «цветы», он нашёл своего друга Алена Брауна. Доктора откачали юношу. Затем погиб Серж.

А потом появилась Сесиль. С какой-то фамилией вроде Айзеншпиц. Они сняли квартиру на рю Жозефа де Мэстра! На улице мистика и философа, где Ален уснул с пушкой гашиша в зубах и проснулся в эпицентре пожара. Проснувшись, он спокойно взял кота и вышел. Выгорела вся квартира, вся мебель, купленная молодоженам папой Брауном. Перед самой свадьбой весёлых молодых людей (они оба выкрасили себе свои светские ирокезы на головах в жёлтый цвет и ходили в ретро-пальто на три номера больше, чем следует) у Сесиль умер от овердозы брат. Безумный огонь? Навалом, один только огонь. Я тоже попал в это пламя, ненадолго, отделался сотрясением мозга. Впрочем, благодаря сотрясению, я месяц лицезрел апельсинового цвета волосатую гусеницу, ползущую на меня не спеша. История эта описана мною в «Укрощении тигра». Позволю себе привести кусок о гусенице.

 

«Больной глядел на всегда ползущую и разжимающую тело гусеницу, и ему было хорошо. От гусеницы исходил вечный ровный покой. Её пушистая оранжевая шёрстка одним своим видом говорила больному, что всё хорошо, и всегда было хорошо, и будет хорошо. Что умереть так же хорошо, как и жить, и что умереть сегодня и сейчас так же хорошо, как умереть через тридцать лет».

 

А случилось вот что. Приглашённые художником Вильямом Бруем на выставку его работ в зале ресторана, находящегося на острове Сент-Луи, мы с Наташей Медведевой быстро там напились. К концу вечера в ресторан явились Ален и Сесиль. Ален, сидя за одним столом с нами, выпил, размешав его в воде, белый порошок. И предложил выпить другой пакетик порошка мне. Привычный к американским экспериментам, когда все предлагают всем таблетки, пилюли и прочую гадость, я выпил. И погрузился в бессознание. В результате чего меня с просто пьяной Наташей, скорее всего, задел автомобиль, когда мы переходили с острова, добираясь домой. В результате: жесточайшее сотрясение мозга, синяки и ссадины, месяц в постели, гусеница. Про порошок я забыл, вспомнил через полгода, найдя в кармане смокинга (я его надевал в ту ночь) второй пакетик с порошком. Знакомый доктор сказал мне, что это сильнодействующее шоковое антиалкогольное средство.

— Ваш друг или безумен, или мерзавец — заявил доктор. — Вы могли умереть.

Я попытался позвонить Сесиль и Алену, чтобы… я даже не знал, что: выразить своё негодование? У них в квартире никто не отвечал, в конце концов от Тьерри я узнал, что отец решил удалить Алена из Парижа и купил блудному сыну бутик, магазинчик на Кот д'Азюр (на Лазурном берегу), где теперь Ален и Сесиль живут, дружно и весело продавая тишотки, рубашки с пальмами, яркие бикини, сандалии, солнечные очки и прочую курортную атрибутику. Потому мое негодование повисло в воздухе. Пораздумав, я решил, что Ален явно имеет отношение ко Злу и к носителю этого Зла, Дьяволу. Что Ален даже нежится в адском огне, и что он, конечно, чрезвычайно опасен и для себя, и для окружающих, и ещё более опасен, потому что обаятелен.

 

«Мотылёк в горошек под горлом, кадык и горбатый нос образуют симпатичную пилу, гортанный голос вместе с улыбками и ухмылками составляет чарующую цветочную смесь…» —

 

таким я его описал в ночь подсыпания порошка. И ещё:

 

«Из-за головы Алена, показалось писателю, выглянула, подмигнув Лимонову, физиономия старого французского дьявола. Интеллигентного бисексуального брюнета с крашеными волосами. Дьявол очень походил на Бодлера, может быть, он старался походить на поэта, как современные юноши пытаются походить на Джеймса Дина, а девушки на Мэрилин Монро…

— У каждой нации своя национальная модель дьявола, — решил писатель. — Американский дьявол — скучный и толстолицый масс-мюрдерер, с непропорционально большим задом, затянутым в непристойные джинсы, щёки и кисти рук — веснушчатые. Узкоплеч и животаст. Французский собрат его старомодно приятен, развратен, как старый граф или Жан Кокто».

 

Так как я писал «Укрощение тигра» в 1985 году, то уже тогда понимал, что дружба Алена со Злом крайне опасна. На Кот д'Азюр у них образовались сложные отношения с мафией. Чего-то, кажется, Ален им недодал или вообще не захотел платить, но бутик ограбили два раза подряд. Пришлось покупать оружие, чтобы отбиваться. Ален купил целых три револьвера и пугал Сесиль, клацая у неё над ухом, зазывая играть в русскую рулетку. Револьверы их не защитили — бутик спалили. Сесиль умолила Алена продать револьверы. Два он продал, а третий, самого мелкого калибра, оставил. В городе Бордо, приморском, славящемся вином Бордо, они проживали в отеле. Сесиль уснула в тот вечер, а Ален в соседней комнате колол себе героин. По его позднейшему признанию, ему стало скучно, Сесиль спит, потому он взял револьвер. И выстрелил себе в голову два раза. Одна пуля не причинила особого ущерба, а вторая аккуратно вошла в один висок и вышла через другой. Ален остался жив, в здравом уме (насколько можно назвать его здравым), но ослеп. Ставший Алену другом Вилли Бруй сообщил мне тогда с восторгом, что Ален держится прекрасно и получает от своего слепого состояния большое удовольствие. Что теперь, когда он ослеп, у него появилось желание жить. Что он счастлив.

Я выразил недоверие по поводу счастливого состояния Алена, но не отказался пойти проверить. Напросился на обед, где должны были присутствовать Сесиль и Ален. Она привезла его на автомобиле. Сесиль была девушка верная, исполнительная, рабочая и деловая. Ален был одет в отличный чёрный, с вызывающей белой полосой костюм, красный платок соплёй стекал из визитного кармана, очки слепого ему шли. Персонаж Тарантило или Дэйвида Линча. Он улыбался, демонстрировал часы, говорящие время женским голосом по-английски. Пробовал разливать вино, но в конце концов, после пары удачных наполнений бокалов, слил часть бутылки на платье Сесиль. Ещё он затушил окурок о руку соседки, и в конце концов заблудился, идя обратно из туалета. Держался он, как реинкарнированный вампир, но потом устал и просто уснул в кресле.

В 1996 году я съездил по делам в Париж на шесть дней. Как-то ночью я шёл по площади Бастилии и увидел, как блистательный, в белом фуляре, с полуобнажёнными двумя красотками по бокам, шествует светский молодой человек в тёмных очках. Он что-то кричал своим спутницам, весёлое, а они хохотали.

Парижская ночная публика, которую трудно чем-либо удивить, поворачивала лица, группа была экстравагантная. Когда они поравнялись со мной, я узнал Алена. Сзади шёл наш общий знакомый, такой себе скиняра из той же компании Тьерри, кажется, его звали Жан-Поль. Жан-Поль меня, конечно, не узнал. А слепой не мог узнать, поэтому в духах и в алкогольном облаке они прошли мимо.

Когда именно настал конец, когда именно закончилась жизнь Алена Брауна, я не знаю. Нужно будет спросить у Тьерри. Последние годы жизни Алена были быстрыми и ещё более безумными. Отец, жалея слепого ещё более, чем любил зрячего сына, в деньгах его не ограничивал. Вначале Сесиль, а потом Жан-Поль покупали ему героин. Сесиль несколько раз обнаруживала своего слепого в постели с приходящими проститутками, потому, в конце концов, верная Сесиль всё же сбежала. По другим сведениям — и я верю этим версиям больше — Ален выгнал её. «Раз уж я слепой, — наверное, подумал он, — зачем мне семейная благопристойная жизнь, когда я могу иметь столько грязных девок, сколько захочу!» После ухода Сесиль он заразился СПИДом. Окружающие его люди стали жить за его счет, воровали у него деньги и героин. И вот однажды слепой пропал, и его нашли через несколько дней в пыльных парижских кустах. Мёртвого. Он так хотел к своей Лулу. Надеюсь, он попал к ней.

«This is very good for you…» — слышу я его голос и вижу руки, высыпающие мне в воду чудовищный порошок. А из-за плеча его выглядывает французский элегантный Дьявол.

 

Ребята вокруг князя Лазаря…

 

В январе 2000 года в Белграде был убит Желко Разнатович, мой друг, сербский военачальник по прозвищу «Аркан». Его застрелили в упор в холле белградского отеля «Интерконтиненталь». Добровольческий генерал — Аркан, на свои «мафиозные» деньги от бензоколонок и отелей содержавший свою личную армию, погиб, потому что стал не нужен в новой эпохе. Герой — он был нужен в эпоху сопротивления Западу в 1990–1999 годах. После бомбардировок Сербии самолетами НАТО и уничтожения страны Аркан стал бесполезен, и вот его расстрелял рок. Судьба. Судьба, правда, скорее всего расстреляла его, получив за это американские доллары, но сути дела это не меняет. Где-то с дистанцией в месяц в г. Калининграде умер «демократ» Собчак. И хотя Собчак и Аркан — прямо противоположные люди, но оба возникли из водоворота «перестройки» и её влияния на мир, они актеры, появившиеся на исторической сцене одновременно. И Высшие силы убрали их сейчас. По причине того, что они сделались не нужны в новой исторической обстановке. Люди одноразового пользования. И Аркан, и Собчак нужны были каждый для своей пьесы, и обе пьесы были из репертуара эпохи.

Первое его появление в моей жизни: он сидит за накрытым для пира длинным столом в углу, во главе стола. Стол заставлен едой, фруктами, вином. Он в полном боевом наряде, и рядом с ним его тогдашний друг Бадза. Мускулистый, небольшого роста Бадза тоже одет в боевой наряд: плотная тёмного хаки куртка с десятками карманов неизвестного употребления, такие же брюки, берет. Рядом с Арканом сидит девушка-блондинка. Ещё несколько девушек приходят и уходят. Несмотря на ноябрь, на столе букеты живых цветов.

Дело происходило в городе Эрдут, в Славонии. В центре обучения добровольцев. Фронт был рядом — близкая канонада свидетельствовала об этом. У Аркана был яркий вкус и стиль — может быть, гангстерский, да. Он любил застолье, цветы, красоту, дорогое оружие, рестораны и дорогие отели. В отеле «Мажестик» у него были наверху свои люксовые апартаменты, вот и убили его тоже в холле отеля. В момент моего прибытия в зал у него была толпа журналистов, и он с видимым удовольствием с ними общался. Острил: «А что я не вижу телевидения Осиека?» Осиек — соседний хорватский город, за который шли бои. Впоследствии он заматерел, а тогда он был даже остронос, и кисть правой руки забинтована — ранение. Вот эта первая картина меня навеки поразила, и вместе с посещением Шешеля (лидера Сербской радикальной партии) эти цветы, девушки, оружие, канонада, бегающие в полной боевой выкладке добровольцы за окном — всё это повлияло на меня тогда очень. Повлияло на моё решение уйти в политику. Потому что политика показалась мне вначале такой вот — красивой, кинематографичной, героической. Позднее она оказалась не только такой, но решение уже было принято.

Тогда он сказал мне, что убил 22 человека, это был ноябрь 1991-го, после этого он прожил девять лет и участвовал во всех конфликтах в землях Сербской диаспоры, включая Косово (кстати говоря, задолго до войны он был депутатом Сербского парламента — Скупщины, именно от Косова). Его любимым оружием был карабин «Хаклер». С ним он ходил в атаку. Маскотом, тотемным животным его добровольческой армии, был тигр. Тогда в Эрдуте мне показали тигрёнка в сарае. Ещё была во дворе юная овчарка. Как-то по ящику в Париже я увидел его овчарку и заорал: «Собака Аркана!» И к безграничному удивлению и зависти Наташи Медведевой за собакой появился и сам Аркан.

Встречаясь, люди обычно чувствуют друг друга. Есть инстинктивное отталкивание, есть инстинктивная симпатия. Я почувствовал к этому парню инстинктивную симпатию, и он мне отвечал явной симпатией — и тогда, и позже, несколько раз он специально разыскивал меня на фронтах в те годы с 1991-го по 1993-й, в те военные годы… У него были давние стычки с европейским правосудием, якобы он и в гражданской жизни убивал пару раз, и якобы его разыскивал «Интерпол». Но я кто такой, чтобы судить его? Я что, незапятнанный ничем работник всемирной прокуратуры, белоснежный протестантский священник? Мне всегда нравились красивые и храбрые гангстеры. Гангстеры интереснее школьных учителей, бизнесменов, торговых работников или инженеров. В 1990 году Аркан был арестован на территории Хорватии (тогда они ещё не разделились), с партией оружия, вёз в автомобиле. А что он должен был делать, если ему не нравился раздел его Большой Родины, на территории Хорватии жили несколько миллионов сербов. Обычно гангстеры испытывают любовь к спорту. И Аркан испытывал — он был председателем клуба болельщиков команды «Червона Звезда» (Красная Звезда, есть ещё оружейная фабрика «Червона Звезда». В 1992-м на сараевском фронте я получил от коменданта округа Вогоща в подарок за заслуги пистолет фабрики «Червона Звезда»). Болел ли он только и организовывал болельщиков, или и деньги наваривал на футболе, не столь важно. Важно, что, когда в Хорватии стали убивать сербов и гнать их с насиженных веками родовых гнёзд, он повёз им оружие, а потом сам взял в руки оружие. Такое случалось везде: далеко не все, но часть криминалов оказывались беззаветными храбрейшими патриотами. В Бендерах менты рассказывали мне, что с ними на мосту через Днестр лежал, отстреливаясь, местный уголовный авторитет. Там он и остался навеки. Но колонну «румынской» бронетехники они тогда остановили. Сбежали болтуны, интеллигенты, «политики», а остались твёрдые люди, те, кто имел достаточно характера и храбрости не подчиниться чужому насилию. И остались крестьяне, пошли в солдаты.

Я пытался осмыслить характер сепаратистских локальных войн, всех этих горячих точек, где я побывал, что-то общее поймать в характере войн в Славонии, в Боснии, в Книнской Крайне, в Приднестровье, в Абхазии и позднее — в Таджикистане. Общим оказалось то, что всё это богатые, плодородные крестьянские земли, обильные виноградом, фруктами. Приднестровье — «огород Молдовы», где фруктовые сады тянутся часами вдоль шоссе, Абхазия с её апельсиновыми, мандариновыми рощами, с рощами хурмы. Виноградники, овцы Боснии, и даже каменистые плато Книнской Краины над Адриатикой — плодородны скотом: миллионы овец. Солдаты вздыхали в казарме: «Опять ягнятина на обед». В Таджике снимают два урожая лимонов, пшеницы — три. Это не мёрзлые российские просторы, где в Московской области успевают за крошечное лето вызревать только скороспелые сорта помидор. Народы поднялись там, где были владельцами красивых и плодородных земель. Хлипкую квартирку, бетонную соту, тараканью нору в мёрзлом городе защищать кому в голову придет? А вот обширные богатые дома в Боснии, целые крестьянские замки в Абхазии, сытые деревни Приднестровья защищать поднялись. То были всё крестьянские восстания, по сути дела, как бы они ни организовывались и кто бы их ни возглавлял. Кстати, и Карабахский конфликт, и Чеченская война — тоже крестьянские войны, попытка зажиточных крестьянских народов сохранить своё добро или оттягать чужое.

В конце декабря 1991-го я вернулся с войны в Славонии в Белград. «Тебе надо отдохнуть, — сказали мои сербские друзья-литераторы. — Езжай в Сараево, там тебя знают и любят, звонили несколько раз, просили привезти тебя. Там тихо, ленивая провинция, даже собаки не лают от лени. Там отдохнёшь. Там ничего не происходит». Я не поехал в Сараево, где ничего не происходит. Я полетел в Черногорию. Там в Титовграде (ныне Подгорица) я впервые увидел албанцев. Вечером на главной улице под ледяным ветром с гор гуляли пьяные мрачные мужики в черных кожаных куртках и в кепках. Женщин я не видел. Выглядели албанцы точь-в-точь как толпа арабов во Франции. Мужчины без женщин. А в начале апреля в 1992-м в Сараево началась война, то есть через четыре месяца. Вот вам и нелающие собаки. Мои друзья литераторы видели только поверхность — жизнь обывателя. Под поверхностью, если заглянуть, можно было обнаружить бурную жизнь: издавались мусульманские националистические газетки, шли дискуссии в крошечных журналах оппозиции, идея Алии Изитбеговича, тогда просто мусульманского интеллектуала, о создании мусульманского государства в Европе живо обсуждалась несколькими сотнями заинтересованных людей. В начале апреля джинн вырвался на волю, появились первые трупы, и в течение месяца широкие массы были втянуты в междоусобицу. Любая тлеющая в журнальчиках и газетках, тлеющая втуне идея может стать разрушительной и сталкивать лбами народы. Если профинансировать распространение этой идеи в массы путем провокации. В Сараево 6 апреля состоялась манифестация мусульман. По манифестации были сделаны выстрелы, несколько человек были убиты. Мусульмане утверждали, что эти выстрелы — якобы дело рук сербской полиции. Но мы знаем, что позднее в ходе войны мусульмане, не дрогнув, организовывали обстрел своих же мусульман, сараевских жителей, стоявших в очереди за хлебом. Чтобы вовлечь европейские страны в конфликт на своей стороне. Потому ясно, что и первые выстрелы — скорее всего, дело рук людей Изитбеговича. Сербам они были невыгодны, эти выстрелы.

В октябре 1992-го я уже стоял с президентом Сербской Республики Боснии Караджичем над окружённым городом Сараево, и нас снимала телекомпания БиБиСи. Там я допустил ошибку — не усмотрел, как камермен БиБиСи снял меня, стреляющего из пулемета по городу. В фильме, в этот короткий эпизод, умело вставлена картинка мирных домиков города, секундная вставка — и я опять стреляю. Эти кадры (фильм был показан в США, Франции, Англии несколько раз) стоили мне дорого. Они «подтверждали» мою дурную репутацию националиста, фашиста и, вот, пожалуйста, убийцы мирных жителей. (Ибо кто ещё живёт в аккуратных домах: мирные, конечно, жители).

Аркан давно уже был в Боснии. Уже 9 апреля он воевал в Зворнике, у самой границы Боснии с Сербией. Его добровольцы вынудили мусульман сложить оружие. На самом деле его «тигры» получили подготовку спецназа и выполняли именно роль спецназа. Они приходили, занимали участок фронта и воевали, отдельные, хорошо экипированные, получавшие жалованье в марках. Сколько у него было «тигров»? Несколько тысяч, думаю. От пяти до восьми. «Тиграм» завидовали соседи. С ними бывали трения. Весной 1993 года глава МВД Республики Сербская Краина Милан Мартич выдал ордер на арест Аркана. Бывший мент, начальник милиции Мартич на дух не выносил своего в прошлом антагониста. Арест не состоялся, «тигры» сидели на перевале в горах выше городка Обровац, защищали Книнскую Краину с севера. Несли большие потери, среди них было много обмороженных, какой уж тут арест их командира. Но это я забежал вперед. В Боснии Аркан нашёл меня в кафе «Кон-Тики», где в мою честь давал банкет председатель общины Вогошча (это округ, часть города Сараево, зелёные горы) Копрьица Райко. Именно во время банкета мне преподнесли пистолет. Там у стола, в окружении, наверное, полсотни офицеров меня и обнаружил аркановский «тигр». В тот день отбить меня у офицеров ему не удалось, мы договорились, что они приедут за мной назавтра. А с кафе «Кон-Тики» связана вот ещё какая история. Позднее фотограф венгр, который представлял «НИН» (или газету «Борба»?), — пути наши в Боснии много раз пересекались — настучал на меня. Фамилия сто была Сабо. Если не ошибаюсь, Имре Сабо. В Белграде он стал говорить, что я ужасный человек, участвовал в боях, стрелял по улицам Сараева. И что ещё якобы я развлекался в кафе «Кон-Тики» музыкой пленных. Действительно, гитарист был пленный мусульманин, аккордеонист был не пленный. У нас с сербскими офицерами была военная пирушка. Мы пели. Пили. И нормально, что играл на гитаре пленный. Я его не избивал, присутствовавшие офицеры тоже. Я, правда, предложил ему выпить, но он отказался. Ещё, он смотрел на меня с плохо скрываемой ненавистью. Я спросил его: «Ты ненавидишь меня, да?» Он ничего не сказал. Затем белградский журнал «Время» (существовавший на немецкие деньги, и это все знали. И Милошевич терпел! Я бы не потерпел) — журнал «Время» напечатал информацию, что Лимонов неоднократно бывал в знаменитом кафе «у Сони», оно же «Кон-Тики», где как раз якобы и совершались наделавшие шуму но всему миру «изнасилования мусульманских женщин». И журнал высказывал предположение, что, возможно, русский «странный писатель» Лимоноф принимал участие в изнасилованиях.

На той пирушке в «Кон-Тики» присутствовала только одна женщина — хозяйка. Она приносила блюда и служила официанткой. Это была крупная белая полная женщина в очках. По-моему, её таки звали Соня. Пирушка военных. Время от времени кто-то вставал и уезжал на фронт, фронт был рядом — в нескольких километрах, его было слышно: слышно гулкие пулеметные очереди, канонаду русского происхождения гаубиц… Потом некоторые враждебные Милошевичу газеты (и журнал «Время» не отказал себе в удовольствии) опубликовали письмо некоей лунатички из города Сараево, в котором утверждалось, что я убил её тетку! Оказывается, на том участке фронта (в районе, называемом «Еврейски Гроби») не было сделано в тот день, когда была убита тётка, ни единого выстрела, стрелял только писатель («писец» по-сербски) — «писец Едуард Лимонов», и таким образом, это он убил тётку, открывшую окно, чтобы выкопать из ящика на подоконнике лук, который она там выращивала. История с тёткой смехотворна, но она характеризует климат, который царил в тылу, в Белграде. Ещё она характеризует венгра Сабо, сукина сына, он присутствовал при части моей активности во время пребывания в Еврейски Гроби, слава Богу, не всегда он присутствовал. Впоследствии я сторонился журналистов и тем более фотографов. Получил хороший урок.

Аркан принимал меня в своей военной столовой. С нами обедали его офицеры, один из них назывался «генерал». Прислуживали рослые девки в штанах с соблазнительными задами. От девок обильно пахло духами и сексом. Аркан был озабоченным, много ругался, говорил, что надо брать Сараево, что все возможности есть. На расстоянии вытянутой руки от него, на подоконнике лежал его знаменитый «Хеклер», а огромный револьвер «Кобра-Магнум» был расчехлён, обвивающая его чёрная кобура — расстёгнута. У меня сложилось впечатление, что он ожидал нападения на него, здесь и сейчас. Поедали мы блюдо, называемое «мешане мясо» — то есть жареные вповалку на одном блюде куски говядины, баранины, свинины. Это блюдо храбрых, варварских, мистических народов-воинов. К мясу были огромные резаные луковицы и самоиспечённый хлеб. Было вино. Но сам Аркан не пил, потому и я не стал. Накануне, «у Сони», я крепко надрался. А ночевал я в арабском доме сербского патриота Иована Тинтора. У Тинтора был крючковатый турецкий нос, и выглядел он — вылитым турком, а дом его я назвал арабским, потому что он был турецким — подушки повсюду, ковры, аркады. Иован Тинтор был объявлен «военным преступником», до того заклятым врагом турок он был. Его турецкая внешность требует исторической справки: тех сербов, кто перешёл в их веру, турки оставляли в покое, христиан же терроризировали, в том числе и насиловали их женщин. В результате в Боснии светлые мусульмане, блондины, воевали против чёрных ястребов, сербов-христиан. Разумеется, это обобщение, были всякие, но чёрных ястребов хватало.

Аркан, кажется, боялся тогда покушения. Во всяком случае, после обеда его офицеры поспешно ушли, он говорил очень горько и злобно. Он сделал мне предложение. Он предлагал мне остаться с ним, стать его офицером. «Что ты будешь делать там, в своем Парижу?» Честно говоря, сейчас я жалею, что не остался. В «Парижу» мне делать было вот что — Наташа Медведева там была. Одновременно меня уже засасывала Россия. И та и другая — и Наташа Медведева, и Россия — оказались мне неверны, потому я только потерял несколько лет жизни, продолжая цепляться за них. С Арканом я бы многому научился: и как делать деньги для войны, и как создать Армию, мне надо было провести пару лет с ним. Но мистика женщины и мистика Родины гипнотизировали меня. Теперь только я начал учиться этим вещам. А мог бы быть уже сейчас ученым.

В начале 1993 года в Белграде я подписал бумагу, что отправляюсь добровольцем воевать в Сербскую Республику Книнская Краина. Представительство республики находилось на Князь Михаила — центральной улице Белграда. Там ежедневно отирались люди из аппарата правительства, и туда же пытались проникнуть беженцы. Там царил настоящий балканский хаос, беспорядок высшего порядка. Там постоянно присутствовал министр иностранных дел Краины, ясно, что в осаждённой Каменной республике делать ему было нечего. А кроме матери Сербии, Книнское правительство, кажется, признали только Сербская Республика Босния и Приднестровье. Так что все иностранные дела вершились в Белграде. Мне — интригующий, гуляющий, хитрый австро-венгерско-турецкий Белград был абсолютно понятен. Меня приняли юные социалисты из партии Милошевича, они в то время были в союзе с радикалами Шешеля и совместно управляли страной. Они-то и свели меня с Представительством Республики Книнская Краина. И вот документы подписаны, я живу в отеле «Мажестик» и ладу. Проходит день, проходит два… три…

Лазурная ванна: кафель, облицовка, номер люкс — живу, пью кофе, социалисты приглашают на банкеты, в моем же отеле — внизу. Каждый вечер съезжаются в «Мажестик» сливки балканской столицы: министры, депутаты, бандиты, журналисты, шлюхи. Зал полон цветов, седой пианист играет джазовые мелодии. Эту жизнь в «Мажестик» и рослую сербскую юную кралю, которую я себе там завёл, я описал очень неплохо в рассказе «Девочка-зверь». Там было отлично, какие типы вокруг разгуливали, но мне нужно было на фронт, к Адриатике, в сторону Италии! Однажды вечером за банкетным столом мы собрались в количестве мужиков, наверное, двадцати — депутаты Милошевича и Шешеля, всё блестит, сияет, зажгли свечи, ярко всё, еды навалом, по нескольку лакеев на брата, директор телевидения, девки продажные по залу расхаживают! А я сижу — и у меня ещё на руках запах Милицы. И уезжать надо. Чего сидеть! Один вечер похож на другой, а я всё жду обещанного конвоя через все Балканы, коридором в Книнскую Краину. Вдруг директор отеля подошёл сзади к моему столу и меня за плечо трогает. В жёлтом пиджаке, голова бритая, высокий, живот есть — как комар, напившийся крови, как Фантомас. «Аркан ждет вас наверху. Он просил вас подняться. Идёмте, я вас провожу!» — прошептал он. Я бросил стол и пошёл с директором. Па служебном лифте мы поднялись на самый верх. У лифта стояли вооружённые охранники-«тигры». Один марш вверх, ещё два охранника — и мы проходим одну дверь, вторую, и вот передо мной сидит во главе стола Желко Разнатович — Аркан — коротко остриженный, лицо упитанное, улыбается. Я вошёл, он встал, мы обнялись…

— Ну как, ещё не сделал революцию в России, Лимоноф?

Я лишь сдержанно улыбнулся. Только что потерпела фиаско моя первая попытка самостоятельной политической деятельности. Прекратила свое существование Национал-радикальная партия, 1-й учредительный съезд её прошёл 22 ноября 1992 года на даче толстого Алёши Митрофанова на Николиной горе, а к январю 1993-го она уже умерла. Мне было противно.

Я сел рядом с Арканом, и мы стали разговаривать. Я ему настучал, рассказал о своей проблеме, что вот не могу уже неделю уехать в Бенковац — моим пунктом назначения был гарнизон города Бенковац, казарма. Он сказал, что сейчас сложное положение с «коридором»: узкой — кое-где она сужалась до пяти километров — полоской земли, связывающей между собой Боснийскую Краину, Славонию и Книнскую Краину. Коридор был на самом деле такой дорогой в виде полусерпа, идущей на город Банью Луку, а дальше через горы в Книн, там помещалось правительство. Хорваты и мусульмане совместно, с разных сторон пытаются ликвидировать «коридор», потому он постоянно смещае<

© 2013 wikipage.com.ua - Дякуємо за посилання на wikipage.com.ua | Контакти